Я не сломаюсь

«Я не сломаюсь» — шелестом из пересохших губ. Это твой персональный апокалипсис грядет холодным ветром с востока, — давно уже сожран легкий зефир токсичным торнадо. Здесь не помогут: только кремово-матовые стены, приглушенный свет и она в черной одежде и с пистолетом в руках под стать протухшим эмоциям и намерениям во имя себя. Только откуда взялась горькая лава, плазмой стекающая по горлу, если ты так уверен в своей победе? Одна твоя ухмылка и неверный навстречу шаг — и — выстрел-выпад черной вдовы, откусившей голову тому, в чьи губы шептала слова любви. «Я буду сильным» — ради него. Всё это ради него. Но. Ты хоть глотки рви тех, кто недостойно посягнет на его безопасность и чувства, хоть скрывай до последнего трещины, что разошлись по телу как по сухой штукатурке, хоть методично, день за днем бросай горстку земли на могилу личного счастья и тяни нитки, привязанные к губам, чтоб улыбаться... На это только сойдется толпа случайных зевак посмотреть мимолетно, для развлечения, а его, его беспощадное самобичевание никуда из-за твоих попыток не испарится. Ты прав. Ради него. Потому что он уже почти опустил руки и машинально ищет поддержки в тебе, совершенно не понимая, что это равно опиранию на треснувший в нескольких местах тростник. «Если понадобится — уйду» — не убедительно, Шерлок. Ты же помнишь, что ваши два сердца давно сиамскими близнецами срослись, практически с первой встречи, и уже не разглядеть места стыков; у вас давно всё — пополам. Да и не создала (и навряд ли создаст) медицина таких скальпеля, ниток и анастезии, чтобы операция по разъединению прошла без летальных исходов. Здесь выбора мало: или терпеть через невозможность или перестать отводить взгляд от дымкой покрытого нечта, любезно протягивающего веревку (высшего качества, не оборвется) и душистое мыло. «Я не сломаюсь». Тут твоя правда. Однажды сломанных уже не сломать.