Солнце

Turn your face towards the sun, Let the shadows fall behind you. Don’t look back, just carry on, And the shadows will never find you. “Towards the Sun” Rihanna

Когда шинки сняли границу очищения, разгорался рассвет. Мир укутала серость. Солнечные лучи бессильно увяли; без ослепительного сияния границы Ближний берег не имел цвета и формы. Силуэт умершей ночи, освещенный искуплением, проступал ярче, чем очертания зарождающегося дня. Отголоски исповеди, хрустально рассыпанные в загаженном воздухе, перекликались друг с другом. Они искали путь к Дальнему берегу. Стоило им отзвучать, Вселенная остановила бесконечный бег и обернулась мальчишкой. Он рухнул на колени, оцарапал без того израненные ладони и крепко зажмурился, выжимая из глаз соленые жемчужинки. В наступившей тишине громко шелестели потревоженные границей пылинки. Черный шелк безмолвия натянулся от края мира до края. Его слушали, не смея пошевелиться. Мир замер в полудвижении, вздрогнул и со всхлипом вдохнул. Вселенная очнулась и рассыпалась на тысячи составляющих. Сразу заговорили голоса. Они вздыхали, с чем-то поздравляли друг друга, натянуто смеялись и боялись верить в хороший исход. Тень Вселенной, застрявшая в мальчишке, хотела было возненавидеть их: из-за гомона она не слышала, как всхлипы превращались в дыхание. Но о чем-то вспомнила и, ломая ногти, проскрежетала пальцами по земле, сжимая кисть в кулак. Отвратительно бодрые голоса окликали и мальчишку. Он не мог на них смотреть; не смел поднимать взгляда. Он сыпал жемчужинки на землю и дрожал. Он сыпал жемчужинки на землю и сжимался в тугой комок горечи и раскаяния; сыпал жемчужинки на землю и ловил их пальцами; сыпал жемчужинки и несмело прислушивался к призрачно витающему имени: - Юки… не… Чья-то натруженная рука потянула его за предплечье, рывком поставила на ноги и грубовато подтолкнула в спину. Он споткнулся о ровную землю и едва не рухнул обратно. Имя (человеческое, че-ло-ве-чес-ко-е, человеческое) подхватило его, приобняло за талию и помогло сделать шаг. - Юки… В груди поселился волчий вой. От него было больно, но выпустить его было страшно. Мальчишка не видел голос, но слышал, и хотел находить в нем озорство. Может быть, озорство проснется, если дотронуться до голоса? Он не мог поднять глаза, чтобы взглянуть на измученный голос. Спину и плечи кололи настороженные взгляды. Он знал, что застыл посреди двора, занеся ногу для следующего шага; кости в кулаке хрустели; натужно скрипели мышцы. Отвратительные голоса смолкли и тоже смотрели на него испуганно. - …не… И он сорвался с места. Как упал на землю, не почувствовал. Жемчужинки сыпались водопадом. Они застилали глаза мутным полотном и мешали как следует рассмотреть чистые руки, ключицы, лицо. Удивительное дело: во впадинке на божественной шее билась истеричка сонная артерия. Или это кадык дрожал от беззлобного смеха. Какая разница. Кожа была липкая. Холодная-ледяная кисть, знакомая во всех подробностях ладонь и искорки солнца, бегущие по сосудам. Спортивный костюм на груди пах вовсе не потом, а храмовым благовонием и болью. Если упереться в него лбом, можно почувствовать, как высоко поднимается грудная клетка при каждом вдохе. Боги разве дышат? Рук было две. Вторая гладила его по волосам и дрожала от облегчения. Ее хотелось целовать, чтобы выразить свое раскаяние. Волчий вой бился в ребра. - Плачь, - выдохнул голос. – Так нам будет легче. Их жемчужинки падали друг на друга и вместе скатывались в землю. Солнце перламутрилось на счастливых соленых боках. Черные волосы тоже пахли, но чем-то неуловимо приятным. Кожа на лбу была пыльной и солоноватой; привкус остался на губах. Солнце перламутрилось в глазах.