Немецкая овчарка

Когда ему хотелось говорить, он молчал. Когда хотелось кричать, он опускал глаза. Когда хотелось признаться, он лгал… И так было всегда, ничего нельзя было изменить. Черная форма, высокие сапоги и пустая кобура на поясе говорили о том, что он есть. Такой, как есть. Любил ли он огнестрельное оружие? Нет. Оно ему мешало — пистолет лежал на тумбе в углу. В его руках ловил блики тусклого света именной кортик — черная рукоятка, холодная, обоюдоострая сталь. У него были широкие ладони и странные, плоские пальцы с крупными суставами, хотя, возможно, у него был артрит. Ничего удивительного в такое время. За плотной шторой окна на беспокойный мир сорок третьего года опускались сумерки, но здесь, внутри, было тепло. Он сидел в кресле в центре комнаты с опущенной головой и надвинутой на глаза фуражкой, «мертвая голова» которой заменяла сейчас его личину. На согнутом в локте рукаве алой вспышкой на черном красовалась свастика. Он уже выпил две чашки кофе, и теперь ему оставалось только ждать. Журнальный столик перед креслом послужил опорой для усталой, затекшей ноги. Часы на стене пробили шесть, их маятник равнодушно раскачивался из стороны в сторону. Нагретая ладонями рукоять кортика перестала развлекать еще четверть часа назад, но кто сказал, что ожидание — приятная штука? Он положил ногу на ногу и судорожно вздохнул. Терпение таяло, а портрету фюрера на стене было все равно. Но тут за дверью послышались шаги. Двери коснулись, сработала защелка, и в проходе встали трое: двое солдат и один заключенный, которого можно было бы определить и с закрытыми глазами, так, по запаху… еще полчаса назад. Сейчас этот парень лет шестнадцати был значительно чище, но измождение и страх отчетливо окрашивали атмосферу рядом с ним в смурые тона. Тощий и бледный, с синяками на лице и размытыми ссадинами, он в ужасе смотрел на того, кто с его приходом явно оживился. Кожа кресла скрипнула, когда человек в форме с интересом пересел на его край, как будто нарочно выставив на обозрение по паре странных «звездочек» на погонах. — Sieg Heil! — Двое солдат с почтением отдали честь. — Wir brachten ihn. Alexander, richtig? (Мы привели его. Александр, правильно?)  — вымытого и прилизанного на немецкий манер парня подтолкнули вперед. — Ja… (Да…)  — Помедлив, отозвался мужчина в кресле, не сводя глаз с белобрысого заключенного. Кто бы мог подумать, что обычная вода сотворит с ним такие чудеса? .. Обычная вода и… немецкая форма. — Noch etwas für Sie, ein Offizier der Richter? (Еще что-нибудь для вас, офицер Рихтер?)  — спросил солдат, стоящий справа от заключенного. Мужчина в кресле отрицательно покачал головой. Рядовые, кивнув, отступили, и дверь позади закрылась. Офицер Рихтер заметил, как заключенный вздрогнул от замочного щелчка, но это не то, что не позабавило. Это не вызвало у мужчины совершенно ничего. Парень так и стоял, не двигаясь и сжавшись в ожидании удара, в насильно напяленной на него серой немецкой форме, которая болталась на костях плеч, как на вешалке. Александр… Аршинов, кажется? Рихтер не помнил, да и не считал важным держать это в голове. Александр. Саша. Русский Саша. Он таращился в стол и плохо скрывал дрожь, которая импульсами пробивала колени. Ноги подкашивались. Саша. Саша и он, оберфюрер СС, Мартин Рихтер. — Hast du Angst? (Тебе страшно?)  — помедлив, спросил Рихтер, приподняв козырек фуражки и тем самым снимая одну из масок тени. Темно-серые глаза с расширенными зрачками, не отрываясь, смотрели на жалкое подобие арийца, а узкие губы рта, в тусклом свете торшера слишком сильно смахивающие на выверенный хирургический порез, выражали лишь равнодушие. Парень трясся и молчал, с необъяснимой яростью кусая губы так, как будто хотел утолить голод. Тишину разбавлял маятник часов и надрывное сопение приведенного в комнату заключенного. Рихтеру показалось, что парень готов разрыдаться. Интересно, что явилось причиной? Кортик, оставленный на видном месте? Насильно надетая форма? Или, быть может, закрытая комната? — Sprichst du Deutsch? Verstehst du, was ich sage? (Ты говоришь по-немецки? Понимаешь, что я говорю?) Фуражка оказалась в руках Мартина. Короткие шоколадные волосы, разбавленные тенями, казались совсем черными. Парень промолчал в ответ, лишь засопев еще сильнее. Офицер вздохнул и, положив головной убор на стол, к кортику, сцепил руки в замок и облокотился на колени. — Verstehst oder nicht? (Понимаешь или нет?)  — голос Рихтера зазвучал жестче, и заключенный просто не мог пропустить изменение интонации мимо ушей. Его голова дрожала, как у болванчика, когда ему пришлось кивнуть. — Wirklich? Perfekt. (В самом деле? Прекрасно). Это меняло дело. Мартин никогда не копался в личных делах заключенных, этих безымянных рабов и смертников с номерами. Их было слишком много в лагерях, которые регулярно обновлялись. Одни лица сменялись другими, но это не должно было волновать арийца, дело которого заключалось в помощи Фюреру в очищении земли от грязнокровок. Оберфюрер Рихтер не знал, где Саша мог научиться немецкому, хотя не было никакой гарантии в его стопроцентном понимании. Может быть, парень просто улавливает интонацию? .. Хотя в чем-то оно даже лучше. Со скрипом коричневой кожи и «выдохом» кресла Мартин поднялся, выпрямившись и прямо глядя на заключенного. Он был значительно выше паренька, шире в плечах и, конечно же, упитаннее. Офицер выглядел… сильным. — Dir gefällt die Form des deutschen Soldaten? (Тебе нравится форма немецкого солдата?)  — темные глаза тщетно пытались поймать светлый, но испуганный взгляд русского, который, кажется, проигнорировал вопрос. — Gefällt oder nicht? Antworte! (Нравится или нет? Отвечай!)  — парень отчаянно засопел, а Мартин, сделав шаг ближе, навис над тощей фигурой, как коршун. — Antworte… — Прошипел он, смотря на жертву сверху вниз, еще немного — и русский сломается. Рихтер знал это, и решил отступить… на мгновение. — Es scheint, dass nicht? So nimm Sie mir ab. (Похоже, что нет? Так сними ее). — Мартин безразлично махнул рукой. — Zieh. (Сними). — Парень дрожал, но более никак не реагировал, и оберфюрер начал терять терпение. Ему становилось скучно, а это плохо. Очень плохо. — Zieh jetzt! (Сними сейчас же!)  — рявкнул он в ухо пацану, и для пущего утверждения залепил ему крепкую пощечину. Саша был настолько слаб, что устоять под ударом огромной ладони было невозможно. Он махом сложился на полу у ковра и тихо застонал. Мартину захотелось пнуть его, но он сдержался, прекрасно понимая, что никакого толка от забитого насмерть парня просто не будет. «Наверняка этот Саша солгал, что понимает немецкий! Он просто лжец! Такой же, как и я…» — Aufstehen! (Встать!)  — скомандовал Рихтер, и парень зашевелился. Уж что-что, а команды он знал прекрасно… прямо как овчарка. Глаза офицера загорелись. — Steh auf! Schnell! (Вставай! Быстро!)  — прорычал Мартин, с нетерпением подхватив парня за шиворот и помогая ему подняться. Саша еле заставил себя держаться на ногах. В голове звенело, сознание пошатывалось. Офицер велел ему встать… И он должен подчиниться. Рихтер исподлобья смотрел на него. Втянутая в плечи тонкая шея, широко раскрытые, пожирающие пол глаза… Слабак. — Die Russen schicken immer sterben wie Jungen? — (Русские всегда отправляют умирать таких мальчиков?)  — спросил Мартин и, развернувшись на пятках, шагнул к большому письменному столу у окна. — Kann ich für dich tun etwas, Sascha. (Я могу сделать для тебя кое-что, Саша). — Улыбка оберфюрера оживила морщинки в уголках его глаз. — Willst du nach Hause? .. (Ты хочешь вернуться домой? ..) Саша понял, о чем идет речь, и то, что от него хотят ответа, тоже. Покажите того, кто здесь не хочет вернуться домой? Любой немец, не говоря уже о заключенном. Повисла тишина. Саша медленно поднял голову. Взгляды двух врагов в комнате встретились. Русский робко кивнул. Мартин ухмыльнулся. Этот вопрос с домом всегда срабатывал, напрочь стирая любые языковые барьеры, только вот… В этот раз голубые глаза узника показались офицеру совершенно бездонными, безграничными, а значит неукрощёнными, не подавленными… И они были живы. — Gut! (Хорошо!)  — Рихтер сложил пальцы, тускло блестящие кожей черных перчаток, домиком и улыбнулся. — Du bist ein hübscher junge, Sascha. Und so, wie du bist, im Krieg nicht der Ort. Ich will dich nach Hause schicken, nur gibt es einen kleinen Haken… (Ты красивый мальчик, Саша. И таким, как ты, на войне не место. Я хочу отправить тебя домой, только есть небольшая загвоздка…)  — Мартин сыграл расстройство и для пущей верности тяжело вздохнул. — Die Ordnung auf deinem Befreiung verschwunden. (Приказ о твоем освобождении куда-то пропал). — Офицер развел руками, намекая на пределы комнаты. — Helfen Sie mir, ihn zu finden? .. (Поможешь мне его найти? ..)  — Он на секунду замолчал, а потом резко изменился в лице и с едва сдерживаемой радостью добавил: — Wie ein Schäferhund. (Как овчарка). Саша не понял, что именно от него хотят, но намек на улыбку у офицера Рихтера не сулил ничего хорошего, но мужчина, возраст которого уверенно приближался к тридцати семи, уже подошел вплотную и взял парня за провисшую пряжку пояса. — Die Hunde tragen keine Kleidung, Sascha. (Собаки не носят одежду, Саша). Шуршание, глухой стук и тишина. Застежка брякнула, пояс без промедления упал на пол. Распоясанный мундир был для парня едва ли не платьем. Мартин склонил голову, задумчиво глядя на узника, к которому вернулась дрожь и, возможно, осознание происходящего. — Zieh dich aus. (Раздевайся)  — Желваки на грубых чертах лица Рихтера оживились, а это могло означать только одно. Саша не двигался, терпение офицера сходило на нет. Он не понимает? Придется ему объяснить! Сильная рука схватила парня за грудки и притянула к себе, как куклу. У этих голубых глаз не было выхода, как посмотреть в лицо своему врагу. Мартину это понравилось, понравился этот взгляд, полный глубоко замурованного неповиновения и строптивости. И даже если Саша еще не знал о том, какой он, то Рихтер уже видел знакомый блеск столь желанной русской души. Оберфюрер с ухмылкой кивнул на еще застегнутый мундир, и увидел, что пленный понял его — глаза в ужасе заметались и в бессилии заблестели слезами. Наивысшее удовольствие было наблюдать за тем, как прославленный русский дух рвется пополам, растягиваемый парой полярных мыслей: снять немецкую форму, форму врага, и остаться голым, или же принять эту форму, остаться в ней, и предать Родину? Рихтер ждал. Он знал, что ждать ему нужно немного. Они ломаются. Все его игрушки быстро выходят из строя. И Саша был не исключением. В сознании парня что-то щелкнуло, и ужас в переполненных слезами глазах как ветром сдуло, а смысла в них стало меньше, чем в летнем небе ясного дня. Пустота. Бездна. Мартин встал напротив заключенного и окинул его взглядом. Живая игрушка, точнее, еще живая. Пустая и куда-то девшая все свои эмоции. Их придется вернуть, иначе игра будет совсем неинтересной. Саша годился ему в сыновья, и оберфюрер знал это. В первое мгновение ему захотелось ударить мальчишку, но что-то остановило уже занесенную руку. Наверное, все то же безразличие этой человекоподобной куклы к удару. Рихтер фыркнул. Пальцы в кожаных перчатках легли на впалую грудь и, задержавшись там, принялись расстегивая пуговицы мундира, не спеша и педантично. Из-под серой плотной ткани показывалась бледная кожа груди, кажущаяся настолько тонкой, что фиолетово-желтые гематомы можно было принять за просветы органов. С последней пуговицей было покончено, и более не сдерживаемый ничем мундир тяжело упал на пол. Мартин едва заметно нахмурился, глядя на голого по пояс Сашу, ведь он оказался еще более хрупким, чем показалось офицеру на первый взгляд. Будто прозрачное, вымытое, но заметно покалеченное тело приковывало взгляд. Тонкие губы Рихтера на секунду скривились в недовольстве — Саша, кажется, и не думал раздеваться сам, но это не беда, как решил Мартин, взяв с тумбы ненавистный пистолет и указав им на висящие на бедрах мальчишки штаны. Дуло с намеком кивнуло. Крылья носа начали пульсировать. Учащенное дыхание вздымало тощую грудь, а глаза в тон ненавистной форме едва сдерживали голод по жертве. Тонкие пальцы узких изувеченных ладоней против воли потянулись к поясу и ширинке. Черная, смертоносная дыра, сдерживающая в себе пулю, молча наблюдала за происходящим. Узник раздевался. Надзиратель смотрел. На Саше ничего не держалось, редкие немецкие вещи падали с него, как листья в ветреную погоду. Может, так оно и было, и этот ветер перемен должен был принести в жизнь заключенного доселе невидимый выход. Цель была достигнута. Саша сдался, стоя перед оберфюрером совершенно беззащитным, голым перед врагом. Офицер Рихтер поджал губы и улыбнулся. Парень как будто слышал в этой тишине, что ему нужно держать руки по швам — никаких ужимок, и Мартину это нравилось. «И ему шестнадцать лет?» — разглядывая Сашу, засомневался мужчина. — «Тринадцать максимум». Действительно, определить возраст было трудно, но он, как и порядковый номер этого тела в концлагере, меньше всего интересовал оберфюрера. Мальчик стоял перед ним среди груды серо-черной одежды и смотрел в пол. Нескладное, только начавшееся формироваться тело… и уже сломленная душа. — Auf die Knie. (На колени)  — Дуло пистолета указало вниз. Пустой взгляд Саши смотрел в никуда, а тонкие ноги покорно подгибались… Пол был холодным и гладким, но тело, уже давно не знающее тепла, ничуть не реагировало на это. Он стоял перед немцем на коленях, он стоял униженным перед врагом, но выхода нет. Ему не сбежать. Верил ли Саша в то, что в этой комнате действительно существует приказ о его освобождении? Действительно ли этот фриц может подарить ему свободу? Вряд ли. Тогда почему он здесь? Почему голый? Почему смотрит на этот ковер в стороне, заглушающий шаги мужчины в черной форме? .. — Bei guter Hund immer einen Besitzer. (У хорошей собаки всегда есть хозяин). — Саша поднял глаза на Мартина. — Über die Wirt sagt das Halsband. (О хозяине говорит ошейник.)  — Тем временем продолжал тот, открыв ящик письменного стола и достав оттуда широкий кожаный ремень. — Willst du es versuchen? (Хочешь его примерить?)  — офицер как-то странно улыбнулся. — Du bist kein Waisenkind. (Ты же не беспризорник). Когда ремень затягивался на его шее, Саша слышал тяжелое дыхание Рихтера за спиной и ощущал силу его рук… Крепких, сытых рук. Пряжка оказалась на горле, нарочно или специально — не известно. Может быть, сам ошейник был поясом или же в действительности собачьей обузой — кто знает? Но Мартин так увлекся податливой игрушкой, что затянул удавку слишком сильно, и парень, припав к полу, захрипел в попытке глотнуть воздуха. «Я сейчас умру…» — пронеслось в голове у Саши, и он улыбнулся… Оберфюрер потянул на себя, этот кусок мягкой кожи, но парню не хотелось двигаться. И без того ослабшие конечности немели, он был похож на издыхающего пса. Смерть еще не пришла, но Саша слышал ее поступь. Она была где-то рядом. — Hey, steh auf! (Эй, вставай!) Пустые глаза парня видели край массивного стола, часть окна, прикрытого шторой, и странный, однообразный узор на ковре рядом с собой. Зачем ему подниматься? Сейчас всё закончится. Ни голода, ни боли, ни потерь… Темнота и тишина… Мартин наклонился над скукожившимся голым телом, лицо которого приобретало фиолетовый оттенок. Офицер понял, что его узник умирает. Он перестарался, затянул слишком сильно! .. Выругавшись, мужчина схватился за пряжку ремня на шее Саши и быстро избавил парня от удавки. Заключенный сделал глоток воздуха и надрывно закашлялся, тяжело осев у ног стоящего рядом фрица. Кашель был сухой и рваный — ни дать ни взять собачий лай, и он даже успел понравиться Рихтеру, да только пес «гавкнул» в его сторону, да так, что сгусток липкой слюны оказался на начищенном, блестящем сапоге Мартина… Тут же заметив это, офицер с лица сменился. Чистота формы, формы, созданной только для арийцев, была превыше всего, равно как и чистота крови. И как эта мерзкая, грязная, русская тварь смеет даже дышать в его сторону, не то, что кашлять?! Мгновение скользнувшего с сапога взгляда на лицо Саши — и подошва обуви тут же затмила его. Удар пришелся в ухо. Парня отбросило на ковер. Он закрыл голову руками и зажмурился, но молчал… Мартину было этого мало. Ему хотелось причинить настоящую боль, унизить и сломить так, чтобы этот несчастный сам попросил о смерти. Чтобы он сам признал, насколько ничтожен не только он сам, но и весь грязный народ, выходцем из которого он является. И не будет он оберфюрером СС, Мартином Рихтером, если не покажет этому русскому, что значит оскорбить немецкую власть! — Und nun komm her, du Bastard! (А ну или сюда, ублюдок!)  — зарычал офицер, вцепившись в белобрысые волосы Саши. Голова парня запрокинулась, глаза были полны слёз, но ни одна из них, как на зло, немцу, не проливалась на щеки. Глаза цвета неба отражали бомбардировщики со свастикой, под полотном навсегда засевшего в сердце ужаса. Конечно, он видел. Он знает, что такое «был» и «нет». И цену жизни он тоже знает, этот неосторожный русский Саша. — Bevor Sie Dokumente suchen, du putzt dir die mir die Stiefel mit… der Zunge! (Перед тем, как искать документы, ты почистишь мне сапоги своим… языком!)  — рука с клоком светлых волос ткнула парня лицом в пятно на обуви. — Du hast angefangen dieses Spiel! (Ты сам начал эту игру!) Саша не понимал, о чем говорит немец, но его ярость жаром расплывалась по комнате. Если около получаса назад он вызывал у фрица интерес, то теперь тот ненавидел его, только почему-то не спешил убивать. Он тыкал его, как котенка, в собственные сапоги, и узник не сразу понял, что ему предстоит сделать. Саша решился и, подняв голову, посмотрел своему истязателю в лицо. — Der Zunge! Hörst du? (Языком! Слышишь?)  — рявкнул Рихтер, схватив Сашу за подбородок и с силой открыв ему рот, вытащив язык. — Der Zunge! (Языком!) Пальцы были разжаты, а голова на ослабшей шее с алым следом от ремня упала на плечо. Краем глаза Саша успел запечатлеть момент приближения к себе кулака в черной перчатке… Удар пришелся ближе к виску. Парень рухнул на ковер, беспомощно распластавшись там, как подбитая птица… Тишина… Приближающиеся шаги приглушал ворс ковра. Перед заплывшим глазом Саши остановились высокие сапоги Рихтера. Парень не двигался, слыша в этой омерзительной тишине, как хрипит его дыхание и как играючи трещит барабан пистолета оберфюрера… Саша закрыл глаза. Сейчас немец выстрелит… «Надеюсь, в голову» — подумал парень, но… сапоги отступили. Послышался кожаный скрип — это Мартин сел в кресло. Неужели успокоился? .. Саше не хотелось шевелиться, и тишина вновь хотела поймать его в свои сети, но… Выстрел. Не тронутый ударом глаз мальчишки широко раскрылся. Он ничего не успел понять, и отчаянно слушал себя, искал место, куда угодила пуля. Но ничего не было. В чем дело? .. Саша чуть приподнял голову. Выстрел. Подобно испуганной собаке, он припал к ковру. Пуля ушла в пол в нескольких сантиметрах от него руки. Сознание парня помутилось, тело пробила крупная дрожь. Выстрел. Теперь у ноги. Саша задышал чаще. Совершенно ясно, что в любой момент Мартин может промахнуться, так почему бы не сделать это сейчас? Выстрел. Уже ближе к телу. Саша приподнялся, опираясь на руки и глядя Рихтеру в лицо. От развалившейся в кресле фигуры веяло холодом. Жесткие черты лица были словно обведены тонами тихой ярости. Офицер играл пистолетом. Кобура его была пуста, как и всегда. Черное дуло уставилось в лоб мальчишке, но Саша смотрел не в его черное жерло, а в лицо Рихтера. Маленький наглец! Русский ублюдок! В крайнем раздражении поджав губы, Мартин ткнул пистолетом на грязный сапог, а потом вновь направил оружие на узника. — Sсhnell. (Быстро). Саша посмотрел на блестящую от гуталина обувь и на пятно, случайно оставленное им. Мутный взгляд проплыл по комнате, тощее тело содрогнулось в попытке подняться, но ничего не вышло, поэтому парень на четвереньках направился к креслу. Истерзанное тело, искаженное ударом лицо. Приблизившись к сапогу, Саша прикрыл глаза и, склонившись в полном подчинении и покорности, приоткрыл рот, робко коснувшись кончиком языка почти засохшего пятна… Потом снова, только более уверенней… Еще раз… Рихард протянул руку, жестко надавив на затылок парня и заставив его уткнуться в сапог. Снова показался язык, старательно стирающий собственные огрехи. Оберфюрер расплывался в улыбке. Победа. Русский лижет ему сапоги. Он сломался, как и любая другая игрушка. Саша привстал на колени, стоя у низкого столика и кресла, где сидел Рихтер. Он обнял ногу немца так, как будто это было какое-то действительно бесценное сокровище, обнял ее и прижал к себе так, как прижимают младенцев матери. Улыбка Мартина медленно сползала. Увидев то, что вообще не рассчитывал видеть, офицер судорожно сглотнул, отчетливо ощутив тяжесть внизу живота. Что делает этот парень? .. Минуту назад он… Тонкая бледная кожа груди прижималась к черному сапогу, язык верной собаки старательно ласкал грубую кожу обуви, а пальцы как будто невзначай гладили внутреннюю сторону бедра Рихтера… Саша почти поднялся на ноги, закрыв спиной столик, на котором лежала фуражка в компании с кортиком, и, по-прежнему не отпуская сапог, потянулся рукой к мундиру оберфюрера… Мартин не сразу осознал, что тянется к нему всего одна рука мальчишки, а вторая… Что-то холодное обожгло грудь, бессмысленный взгляд офицера уставился вниз. Саша равнодушно смотрел на него, уверенно удерживая кортик, вогнанный в тело фрица по рукоять… Но Рихтер был не из тех, кто сдается сразу. Недаром он имел одно из высших званий и был на хорошем счету у многих, но… Кто не без греха? .. Выстрел. Уголки губ Саши дрогнули. Кровь из раны хлынула прямиком в дуло пистолета, до сих пор прижатого к его животу. «Наконец-то…» — проплыло у парня прощальной мыслью, и он обмяк у чистых сапог оберфюрера СС Мартина Рихтера, глаза которого равнодушно изучали потолок. Он умер с мыслью о том, что его война выиграна, пусть он и был загрызен какой-то бестолковой немецкой овчаркой… преданной, но не ему.