Эти двое

У них не особо складывается. Бартон с подозрением смотрит на мрачного, будто вечно уставшего новичка. Зимний солдат отвечает ему пронзительным взглядом, в котором без труда читается «Как оно здесь оказалось?». Они кажутся слишком разными. Они таковыми и являются. И никто особо не ждет, что в этот раз Соколиный глаз снова проявит чудеса дружелюбия и запишет в свои товарищи и замкнутого Барнса. И он удивляет. Включая самого себя. Ночь в особняке Мстителей приходит тогда, когда кончается миссия, и не особо зависит от времени суток. Но в этот раз все удачно совпадает. Все давно разошлись по своим комнатам, но Бартон упрямо сидит в гостиной, покачивая в руке стакан с бренди. Обычно он не решает своих проблем старковским способом, но он слишком устал. Он хочет спать. Даже не так — он чертовски хочет спать. Но если не отключит свое сознание полностью, отдых вымотает его больше, чем прошедшая миссия. Потому что по ту сторону все еще сидит непризнанный божок. Он улыбается змеиной улыбкой и кивком головы заставляет опуститься на колени. И по одному только его взгляду Бартон целится и стреляет. И независимо от того, в кого попадает, просыпается в холодному поту. Хочется забыть и выкинуть из головы. Не выходит. И приходится заниматься такой банальщиной, как выпивка. — Когда в последний раз ты спал? — у Солдата даже голос холодный. Забирается куда-то за воротник и заставляет поежиться. А еще Клинт знает, в нем ни капли волнения. Просто «некогда сержант» хочет быть уверенным, что каждый член команды в полном порядке и является крепкой боевой единицей. Он просто не хочет, чтобы его прикрывал потерявший хватку боец. Это задевает, кто бы сомневался. — Дай-ка вспомнить, — привычно пытается ерничать Бартон, осматривая комнату через темную жидкость напитка. — Я спал в прошлый вторник целый час. Шах и мат. Клинт считает, что даже в таком состоянии отлично шутит и его чувству юмора может позавидовать сам Джордж Карлин, но упрямый солдат даже не пытается улыбнуться. «Засранец», — без особого энтузиазма думает лучник и делает еще один глоток. Он честно ждет, пока Барнс уберется сам, даже не подгоняя того нужными словами. Но вместо этого тот вдруг усаживается напротив в кресло и молча замирает. Клинт думает, что вот сейчас точно хуже быть не может. Даже Локи в собственных снах не кажется уже такой плохой идеей. Но через несколько мгновений ловит себя на том, что мужчина с отсутствующим взглядом его совершенно не напрягает. Вот от слова совсем. И потом, пить в одиночестве похоже на старковский алкоголизм, а тут вроде даже ничего. И Бартон соглашается с этим молчаливым соседством. И подобные вечера входят в привычку. Кто из них заговорил первым, они вряд ли вспомнят. Перекинулись парой незначительных фраз. Переключились на обсуждение оружия. И уже через час яростно спорили о преимуществах почти бесшумных луков и шумного огнестрельного оружия. Клинт и подумать не мог, что Барнс способен не просто иногда выдавать ровные звуки из своего рта, но и придавать голосу эмоциональную окраску. Джеймс в свою очередь признал, что у лучника есть мозги и он умеет ими пользоваться, когда захочет. Это нельзя было считать за дружбу, но они явно перестали быть посторонними людьми в одной команде. Следующий шаг был почти что неизбежен. Прикрывать спину друг другу — это рефлекс. Спасти — это долг. Оставалось лишь ждать, кто протянет руку. — Доверься мне, черт тебя дери! — кричит Клинт, с трудом удерживая повисшего с крыши солдата. Тот тяжелый, его рука стальным обручем обвила запястье лучника. Еще немного, и оба скатятся вниз, а дальше уж поминай, как звали. И такая раскладка Соколиному глазу не нравится. — Обоснуй, — упрямится Барнс, все еще не особо доверяя способности Бартона просчитывать возможные риски. — Да пошел ты, — шипит лучник в ответ, все же раскачивает мужчину и разжимает ладонь. Солдат срывается и через мгновение пробивает собой стекло этажом ниже. Осколки режут лицо и руки, но это явно лучше, чем оказаться размазанным по асфальту Манхэтенна. Он вынужден признать, что не доверять товарищу — это по меньшей мере нечестно. По большей — глупо. И этим вечером они выпивают вместе, несмотря на ворчание Бартона, что это самый бесполезный перевод дорогой выпивки, который он когда-либо видел. А повидал он многое! Барнс верит. И неожиданно тихо усмехается себе под нос. — У нас есть план Б? — мрачно интересуется Джеймс. — План Б? Конечно, у меня всегда есть план Б! — без зазрения совести врет Бартон. — То есть — никогда, — подытоживает солдат, перезаряжая последнюю обойму. Они в окружении. Куда их завел Клинт, к слову. У них нет ни единого шанса выбраться без потерь. Но тут нечему удивляться, это же миссия на двоих. С Соколиным глазом. Странно другое — Барнс верит, что все не так уж и плохо. Даже если нет путей отхода, и его напарник сейчас судорожно просчитывает, сколько у него осталось стрел. Они прорвутся. Если что Джеймс и успел уяснить про Бартона, так это то, что он всегда выживает. Выбирается из любой ситуации. Это можно назвать его особой способностью. Второй после постоянных раздражающих шуток. — Только холод, — задумчиво тянет Джеймс, уставившись в свой стакан с виски. Он не пьян, такого чуда не случится, но от собственных слов ведет, будто вышло надраться как в старые добрые времена. Солдат никому и никогда не говорил этого. Он никому бы и не сказал, даже Капитану. Просто Клинт оказывается не таким уж отличным от самого солдата. — Из воспоминаний о той жизни, только он. Холод операционного стола, криокамеры, железной руки, оружия. Он затопил и стер. А потом все стало очень просто — заряжай, целься, стреляй, беги и снова по кругу. Отлаженная схема, без сбоев. Клинту не надо даже кивать, он просто усмехается и опрокидывает в себя порцию обжигающего напитка. Он помнит это чувство, прекрасно понимает, о чем говорит Барнс. Понимает лучше, чем хотелось бы. И даже если все вокруг будут считать, что у этих двоих нет ничего общего, они уже знают — они сами и есть то самое общее. Схожее прошлое, вырванный кусок жизни, подчинение чужой воле и память о том, что ты делал, пока был отменной снайперкой в чужих руках. Они оба умерли раньше своей смерти и теперь живут, непонятно на чем и как. Их заставили очнуться и жить со всем этим, не удосужившись объяснить, как теперь сшить себя самого обратно. Стереть с рук чужую кровь, что проливал без сомнений, но и без желания. А просто потому, что так было кому-то нужно. Джеймс помнит, как Капитан возвращает ему память. Помнит щелчки в своей голове, от которых хотелось в голос выть. Каждый щелчок — тумблер для новой цепи воспоминаний. От детства до убийства целого семейства конгрессмена, включая его пятилетнюю дочь. Барнс не хотел этого помнить. Но он оставался отлаженным механизмом даже тогда, когда смывались сотни выстроенных преград. Вот только после он — уже не он. Вообще никто. Человек без прошлого. С иллюзорным сейчас и слишком зыбким будущим. Все посчитали, что так будет лучше. Никто не удосужился спросить, так ли это. У Клинта было по-другому. Но чувство дезориентации — то же самое. Спасли лишь тренировки, вбитая в голову истина — если теряешь ориентир, то просто находишь новый. Хватайся за явное, начинай новый отсчет от найденной отправной точки. Звучит чертовски просто. Но никому нет дела, что ты помнишь себя бойцовским псом с жестким хозяином, что травит тебя на собственную стаю. Заставляет сжигать мосты в прошлое до кровавого пепла. И все, что ты чувствуешь в этот момент — полное равнодушие. Потому что он был метким оружием на поводке. Садился и подавал лапу, когда прикажут. И от этого до сих пор тошно. — Как это было у тебя? — все же спрашивает Барнс, протягивая лучнику бутылку. — Я словно побывал по эту сторону ада, — медленно признается Клинт. Произнести это вслух оказывается проще, чем он думал. Оказывается, он даже ждал, когда сможет это сделать. Когда будет человек, который это поймет. — Что ж, как говорится, конец света у каждого свой. И война вне времен и границ, — соглашается Солдат, салютуя ему своей бутылкой. Никто не осознает всего смысла этих фраз. Но они сказали друг другу больше, чем смогут когда-либо и кому-либо еще. — Ты не улавливаешь связи, да? — скептически интересуется Джеймс. — А я похож на радар? — не остается в долгу Клинт, выплевывая обертку от трубочки аккурат в лицо солдату. За столом сразу становится тихо, все выжидающе смотрят, чем это закончится. На удивление, все проходит без мордобоя, лишь Барнс выдает привычное «осел", на что получает дружеское «придурок». Остальные Мстители активно делают вид, что ничего удивительного в этом нет. В Бартоне, возможно, и правда нет, но вот в более или менее ожившем и начинающем походить на нормального человека Джеймсе — более чем. Стив Роджерс смотрит на когда-то лучшего друга с немой надеждой, но удостаивается лишь вопросительного взгляда. Барнс все еще держится от него в стороне. Не может простить, что Капитан не дал ему погибнуть — точно знает Солокиный глаз. Заново привыкает — наивно ошибаются все остальные. — Зимний солдат прав, связь есть. Именно через Латверию... — продолжает прерванное вещание Тони, будто и не замечая случившейся заминки. Хотя не может не признать, что обескураживающее дружелюбие Бартона дало свои плоды и здесь. И, как и все, Старк не старается даже попробовать заглянуть глубже. Барнс сидит в кресле и напряженно смотрит прямо перед собой. Справа от него сидит Бартон и вещает о том, что процедура будет сущей ерундой, даже несмотря на то, что у Солдата стойкая неприязнь уже к слову «процедура». Старк слушает чужую болтовню и выразительно закатывает глаза. Группа поддержки в лаборатории его не устраивает, но Джеймс позволил отсоединить свою руку только после того, как именно Соколиный глаз намекнул ему, что это НЕ нормально, если твой указательный палец вдруг заклинило. — Давай, закуси капу и не дергайся, — дает последние указания Тони, пристраиваясь у бионический руки, которую вроде как только что отключил. Отключить-то отключил, вот только живое тело — не машина. И с ним так просто не поступишь. Особенно если оно принадлежит универсальному солдату, особо не реагирующему на обезболивающее. Но Клинт тоже свято верит, что все пройдет без сучка и задоринки. Верит ровно до того момента, пока Джеймс не закрывает глаза и не рычит сквозь плотно сжатые губы. И только тогда лучник понимает — бионическая рука не чувствует боли, но предплечье и нервы, к которым присоединены провода, вполне. И когда отвертка проворачивается в железе, для Барнса — в самих мышцах. Его режут наживую, вскрывают, вырывают кусок плоти. И сколько бы боли бывший сержант не испытал раньше, к ней все равно невозможно привыкнуть. Терпимее не становится, это все надуманная чушь. Клинт знает. Все герои знают. И потому лучник хватает солдата за вторую руку и крепко сжимает, показывая, что тот не один на один с живодером Старком. Что все будет отлично, пока бро и просто классный парень Бартон рядом. — И с чего это ты с ним стал так возиться? — уточняет Тони, когда искусственная рука уже мирно покоится у него на столе, а сам Джеймс приходит в себя на кресле. — Я знаю, что ты не слышал о комплексе Экзюпери, поэтому просвещаю по доброте душевной — мы в ответе за тех, кого вовремя не послали, — с важным видом сообщает лучник. Барнсу очень хреново, но он усмехается и тихо шлет Бартона лесом. — И что оказалось самым сложным? — тянет Соколиный глаз, отставляя в сторону свой кофе. Алкоголь как-то сам собой ушел из их вечерних посиделок. Все равно у обоих не выходило утопить проблемы в разнообразно приготовленном спирте, хоть причины провальности попыток и были разными. Джеймс смотрит на товарища выразительным взглядом, в котором легко читается «ты знаешь и сам». И Клинт снова просто кивает. Конечно, он знает. Просто хотел удостовериться, что не только у него подобные проблемы, а то впору было усомниться в собственной стрессоустойчивости и моральном состоянии в целом. Потому что самым сложным вдруг оказалось — снова решать самостоятельно. Куда как проще, когда есть цель. Спускают с поводка и бросают хлесткое: «Фас, мальчик». Движешься по знакомой траектории, никакого шага вправо или влево. И дело не в расстреле, а в тщательно откалиброванной системе в голове. Не надо рассуждать, не нужно думать. Зато можешь подобрать сам оружие и спланировать ликвидацию цели, и такой свободы становится вполне достаточно. А что делать с новоприобретенной — пришлось решать налету. Одному говорили: «Ты меняешь мир, Солдат». А после давали в руки оружие, чтобы он убивал за жизнь. Второму: «Ты теперь вне рамок, агент». А затем отправляли на охоту, чтобы он уничтожал за чужого бога. Хреновая была свобода, если быть честным. Среди расставленных красных флажков, за которые не перепрыгнуть. И не то чтобы они сейчас тоже действительно свободны. Только теперь под своим собственным усиленным контролем. Чтобы быть уверенным в том, что больше никто и никогда не лишит жизни другого человека твоей рукой. — Опыт так себе, но на ошибках учатся, — пытается уцепиться за дебри философии Клинт, хотя прекрасно знает, что Джеймс всегда вернет его на бренную землю. — Если их не забываешь, — почти соглашается Барнс, устало потирая глаза. В этом с ним нельзя не согласиться. Вот только есть один нюанс. Они и не забудут. Тут при все желании просто больше не получится. Лучник и Солдат не говорят вслух, что теперь могут спать, не пытаясь подорваться с постели каждые несколько часов. Молчаливое дружеское соглашение, чтобы без всяких там соплей и сантиментов. Их чаще можно увидеть сидящих в полной тишине, а не разглагольствующих о всякой ерунде. С ними часто можно столкнуться в тренировочном зале, где они натаскивают друг друга, становясь все более сплоченной командой — еще немного, и будут действовать, будто один механизм, без сбоев и досадных недоразумений. Кто-то растерян подобным развитием событий, кому-то все равно, а некоторые даже рады, что опасность в лице Зимнего солдата, возможно, только возможно, стала немного меньше. У Соколиного глаза вообще легко выходит удерживать в рамках тех, кто сам себя порой удержать не мог. И новый сложившийся тандем должен помочь всем. А не только этим двум, получившим временные неисправности. — Это вы всегда так веселитесь? Или сегодня особенно стараетесь? — Наташа стоит над развалившимися прямо на ринге мужчинами, которые вот уже почти час с самым серьезным видом изучают потолок. Клинт что-то невнятно мычит и одним взглядом выражает все свое отношение к тому, что кто-то посмел их отвлечь от столь важного занятия. В его глазах вселенский вопрос: «Что тебе надо, женщина?", но Барнс озвучивает его вслух. Правда, в несколько иной интерпретации. — Что-то случилось? — Вовсе нет. Все отлично, — Романофф смотрит с таким странным выражением лица, что Бартон все-таки приходит в себя после долгой и изматывающей тренировки, с интересом поглядывая на шпионку. Пожалуй, он никогда не видел Наталью вот такой. И ему откровенно любопытно, что между этими двумя не так. В конце концов, у всей их команды с этой женщиной когда-либо было что-то не так... Но он благоразумно не говорит этого вслух, провожая взглядом шпионку, которая так и не получает более никакой реакции от Барнса. — Заткнись, — с усмешкой первым успевает заговорить солдат. — Я ничего еще не сказал, — наигранно обижается Клинт, все-таки нехотя поднимаясь и разминая затекшие плечи. Он определенно готов ко второму раунду. — Но хотел, — резонно возражает Джеймс, поднимаясь следом и всем своим видом обещая Бартону повторный круг ада на ринге. Они явно успели что-то молчаливо обсудить, и солдат теперь требовал сатисфакции. — Знаешь, оставь эти штучки при себе, русский парень, пока я не надрал тебе задницу. — О. Это все, что говорит Барнс. Потому что его внешний вид выражает куда больше — хищный наклон головы, властный, жесткий, приценивающийся и почти патологоанатомический интерес, вспыхнувший во взгляде. Соколиный глаз невольно тихо стонет. Потому что этот чертов железнорукий снова не даст ему спуску. И они едва доползут до своих комнат, чтобы вырубиться до самого утра. Если повезет. Никто из них не считает, сколько прошло времени с того момента, когда они не замечали друг друга и до сегодняшнего дня. Барнс сидит в холостяцкой квартире Соколиного глаза и лениво цедит холодное пиво из хозяйских запасов. Пару часов назад они вычистили город от очередных пришельцев и теперь с чистой совестью могут дать себе передышку. Они долго молчат и методично раскладывают в своих головах все, что произошло — делают зарубки на будущее, стирают ненужное, откладывают в сторону то, к чему нужно будет приглядеться позже. Им особо никогда не требовалось разговаривать, но порой нужно обличить в слова то, что не получается услышать или произнести между строк. Они вроде как товарищи. И уже больше не враги. Бартон сбился со счета, сколько раз солдат прикрывал ему спину. Как и Барнс, впрочем. Но он больше ценит лучника за то, что тот единственный из всех зовет его Джеймсом. Никто другой не потрудился запомнить одну простую истину — Баки больше не было и быть не могло. Этот парень из Бруклина скончался в сорок четвертом. Не то чтобы Барнс тоже остался, но ведь какое-то имя нужно было сохранить, верно? А Соколиному глазу даже не понадобились объяснения. Он просто понял, принял и поступал правильно. И стоило признать, что однажды брошенная фраза была не полной. Оборванной наполовину. — Помнишь, я говорил про войну, что вне рамок и времени? — едва слышно припоминает Барнс, ловя уставший взгляд Клинта. Тот кивает и даже молчит, вежливо ожидая продолжения, что уже само по себе показывает, насколько он вымотан. — Думаю, дружба она такая же. Над всем этим. Тебе так не кажется? Бартон выглядит растерянным всего пару мгновений. Смотрит широко распахнувшимися глазами, и ему совершенно не идет приоткрытый в удивлении рот. Но стоит отдать ему должное, он берет свое лицо под контроль и вот уже широко улыбается. Да, так Джеймсу нравится больше. И пусть они всего лишь два недоразумения из разных эпох, у которых так много и мало общего одновременно, но ведь это только доказывает сказанное, разве нет? Плевать они хотели на то, что возможно, а что не очень. — У меня такое неприятное чувство, Джеймс, что ты чертовски прав, — Клинт протягивает свою пузатую пивную кружку и звонко чокается с бутылкой оппонента. — И больше не пускай этих розовых соплей, ок? А то мне даже как-то неловко... — Да пошел ты, Клинт, — в который раз за все время шлет его Барнс, подпинывая ногой кресло, на котором развалился лучник. Они синхронно усмехаются. И, пожалуй, когда ты не хочешь в ответ на посыл набить морду — это и правда дружба. Только вслух об этом не говорят. Тем более настоящие мужики.