Финская полька

— Ну что ты в самом деле! Пойдём, Тилль! — Рихард мог убедить кого угодно в чём угодно, но Линдеманн твёрдо решил не идти у него на поводу в этот раз. Он расселся на диване в гостиничном номере, сложил руки на груди и, сдвинув брови, упрямо смотрел в одну точку. В дверь сунулся Пауль, запоздало потеребив створку. — Тук-тук! Вы идёте? — на его подвижном лице горели в предвкушении развлечения яркие глаза. — Он не хочет! — обвиняюще ткнул пальцем в сторону дивана Круспе. — Что вы привязались ко мне оба? — едва не вспылил окончательно Линдеманн. — У нас завтра подъём в восемь утра, прогон программы, вечером концерт. А вы развлекаться собрались! — Нельзя же упустить такой шанс! Познакомиться с другой культурой, с народом, мы не каждый год в Финляндию с концертами заезжаем. — Рихард понимал, что если ему не удасться уговорить любовника сделать вечернюю вылазку в клуб, то и самому придётся оставаться в гостинице. Погулять и выпить ему хотелось, но не в ущерб отношениям, а Тилль непременно обиделся бы, пойди он один. — С культурой познакомиться? С народом? — у Линдеманна отвисла челюсть. — В Мексике ты так… назнакомился, что тебя потом неделю откачать не могли. Две бригады врачей. На заднем плане приплясывал от смеха Ландерс, зажимая себе рот рукой. Его забавляли эти семейные разборки, даже больше, пожалуй, чем перспектива удачной пьянки. — А вот и нет! — Круспе поморщился. — Ты как всегда преувеличиваешь. И тут же, крутанувшись на ножке, просеменил в конец комнаты, плюхнулся на диван рядом с Тиллем и приобнял его за плечо. — Пойдём, ну? Звонили ребята знакомые, они нас ждут в Hesari*, мы выпьем пару коктейлей, поболтаем и вернёмся. Ну, Тилль! — Круспе тесно прижался и уже игриво ухватил острыми зубами мочку уха сурового любовника, как со стороны двери раздался нечленораздельный писк. Позабытый-позаброшенный Ландерс не знал, что ему делать: то ли кресло придвинуть, чтоб расположиться со всеми удобствами и наблюдать умилительную картину суровых немецких муси-пуси, то ли тихонько слинять за дверь, а то именно свидетели, как правило, огребают по-полной. Линдеманн и Круспе немедленно уставились на Пауля в четыре глаза так, словно впервые видели это круглолицее татуированное чудо. — Ребята, собирайтесь и пошли. Нам ещё такси заказывать и до клуба бог знает сколько пилить, — неожиданно твердо и спокойно произнёс Ландерс, тщательно спрятав улыбку, и Тилль, как загипнотизированный, поднялся вслед за Круспе и снял с вешалки тёплую куртку. *** Они уже входили в просторный холл одного из самых популярных клубов Хельсинки, и Рихард слегка притормозил в гардеробе. — Слушай, как тебе удалось его уломать? — зашептал он на ухо Паулю. — Я весь язык себе стёр, а ты… — Не надо уламывать, потому что. Сказал «поехали», значит — поехали! — Ландерс и сам не знал, почему Линдеманн его послушался на раз-два, но в случайности своей победы не хотел признаваться Рихарду ни за что. Пусть думает, какой он, Пауль Ландерс, весь из себя умный и находчивый! — Язык, говоришь, стёр? Ну-ну… — Пауль с превосходством посмотрел на сконфуженного Рихарда, радуясь очередной возможности поддеть Круспе. Линдеманн тоже не совсем понимал, почему он так быстро повёлся на позднюю гулянку. Клуб порадовал его профессиональной чистотой, вежливостью секьюрити на входе, неброским и элегантным убранством. Он думал, что они сейчас всей компанией забурятся куда-нибудь в вип-зону, но Рихард уже скакал впереди всех поближе к танцполу. Из-за столика им махал рукой круглолиций бородатый гражданин весьма колоритной наружности. Широкая, дружелюбная улыбка растягивала его пухлые щёки, давая убедиться немцам, как рады аборигены заезжим звёздам. Тут Тилль некстати вспомнил ещё одних финских знакомцев, а именно приснопамятную Апокалиптику, с которой как-то не сложилось с самого начала. И Рихарда, без стыда и совести заигрывавшего прямо на сцене с вертлявым Пертту. Может, поэтому тот с таким упорством хотел окунуться в самую гущу финской ночной жизни? Не забыл волоокого парнишку, отчаянно строившего ему глазки? Настроение падало прямо на отличный ламинат, или что там было на полу в этом клубе, Линдеманн не приглядывался. Пауль, обогнавший Тилля на финишной прямой, уже здоровался за руку с новыми знакомцами, а Линдеманн с некоторым облегчением заметил, что суровыми виолончелистами здесь и не пахнет, слава богу. — Тилль! Это — Микко, — представил жизнерадостного толстяка Рихард, — а это — Вилле! Они играют в очень интересной рок-группе и необычайно популярны у себя на родине. Если Микко издалека и казался простоватым малым, больше похожим на карманного хомячка, то теперь, ощутив его довольно крепкое рукопожатие, Тилль понял, что это совсем не так. Цепкий взгляд финна из-под густых бровей и уверенно вскинутый вверх подбородок говорили о недюжинном уме и спокойствии. Он с лёгкой снисходительностью глянул в сторону своего компаньона и что-то буркнул с улыбкой. Вилле, если Тилль правильно запомнил скользкое финское имя, встрепенулся, протянул ладонь Линдеманну и снова сел, опустив очи долу. Впечатления он не произвёл никакого: тощий, по-видимому довольно высокий, с вдохновенным кучерявым беспорядком на голове, глазастый и бледный. У Микко был приятный голос, он плавно растягивал английские слова, открыто смеялся, путая определения и названия, одновременно умудрялся руководить при этом парочкой шустрых официантов и успевая отвечать всем троим новоприбывшим собутыльникам. — Вы не обращайте на Вилле внимания, — он отечески заботливо потрепал по плечу соотечественника, — обычно он очень компанейский, но вчера компания была больше… да и вообще всего было больше! Микко хлопнул по плечу Ландерса, словно знал его, как минимум, с пелёнок, тот ответил восторженным ржачем, общий язык был найден целиком и бесповоротно. Минут через двадцать Линдеманну даже начало нравится. Компания была интересная, финны оказались отличными парнями, особенно Микко, свет и музыка, не смотря на близость к танцполу, не раздражали. Остальные посетители не лезли с разговорами, хотя несколько человек, перехватив взгляд Тилля, слегка приподнимали свои бокалы, улыбаясь и как бы чокаясь. Узнавали однозначно, но и отдыхать не мешал никто. Тилль расслабился, положил руку и плечо весело щебечущего Круспе и откинулся на спинку кресла. Ненавязчивое музыкальное сопровождение стихло, свет усилился на небольшой сцене и разноцветном круге танцплощадки. Из глубины кулис ближе к публике вышли три девушки и парень, одетые если не просто, то затрапезно для такого местечка, однозначно. Оживление в публике, сопровождавшее выход этой четвёрки, удивил переглянувшихся немцев. Видимо, их ждала какая-то местная забава, из тех, которые Рихард именовал национальным колоритом. Исполнители замерли перед микрофонами, а сидящие за столиками притихли так, что чуть сдвинувшийся стакан звякнул с оглушительным грохотом. Центральная девушка лучезарно улыбнулась и под аккомпанемент лишь голоса своих коллег по сцене задорно запела: Nuapurista kuulu se polokan tahti jalakani pohjii kutkutti. levan aiti se tyttoosa vahti vaan kyllahan leva sen jutkutti… У Линдеманна отвисла челюсть. Звонкий и высокий, чистый, как послегрозовое необъятное небо, голос свободно и осязаемо лился между сидящими и стоящими людьми. Подпевающие ей шустро оперировали тональностями и тембром, искусно подстраиваясь, подпевая и поддерживая, а капелла весёлую песенку. А судя по цветущим вокруг радостным улыбкам — песня и правда была весёлая. Единственный парень на сцене забавно ухал, взмахивал руками и задавал общий разухабистый тон всему действу. Тилль, как завороженный, наблюдал и слушал. Такое певческое мастерство было ему в диковинку. В сочетании с невозможно заковыристым финским диалектом это было абсолютно улётно. Плавная речь, с сочными перекатами твёрдых согласных и мягко льющихся звонких гласных была совершенна. Как быстрый горный ручеёк — свежий, прозрачный и неуловимо прекрасный. Просто дух захватывало. Краем глаза Линдеманн уловил движение рядом. Ландерс, до сих пор тоже сидевший с разинутым от очарования ртом, решительно выскочил из-за стола, ухватил по пути парочку совершенно левых рослых блондинок, и рванул к открытой площадке перед сценой. Появление подтанцовки певцы встретили одобрительным сдержанным хлопком, чтобы не мешать самим себе. Пауль тем временем подхватил девиц под руки и пустился в пляс, вскидывая ноги на уровне пояса и водя партнёрш взад вперёд по всему пространству вокруг себя. На следующем куплете он выпустил хохочущих красавиц, которые взялись прихлопывать ему в ладоши, а сам Ландерс, как заправский суомалайнен, пошёл вприсядку, поигрывая бровями, плечами и коленками, взявшись за воображаемые подтяжки обеими руками. Он ходил кругами, уперев руки в бока, мотал головой и выделывал ногами невообразимые танцевальные па. Зрители едва не забыли об исполнителях, увидев такие задорные пляски, разномастный народ вокруг, потрясая бриллиантами чистой воды, шелками, кожаными куртками и простой джинсой, словно слился воедино, встречая искреннее проявление радости от настоящего искусства. Женщины, мужчины, парни и девушки без разбора переглядывались, тыча друг другу в плечо кулаками, хлопая по локтям и открыто улыбались, словно в один миг передружившись навсегда. Внезапно Тилля кто-то подёргал за рукав. Он скосил глаза и увидел лохматое бессловесное до сих пор чудо, спутника Микко, о котором напрочь позабыл сей момент. Чудо выглядело вполне живым и бодрым для состояния «при смерти», озвученном Паананеном. И не успел Линдеманн подумать хоть о чем-нибудь, что могло бы понадобиться парнишке, как тот неожиданно низким голосом пропел ему в ухо: — А мы-то чего сидим? Пошли! Следущие действия сурового Тилля Линдеманна можно было объяснить только цементным ступором, напавшем на него после предложения худосочного финна. Немец встал и резво рванул за Вилле, тащившим его за руку без всякого сопротивления, впрочем. На площадке оказалось, что Вилле ростом почти с Линдеманна и не такой уж молоденький, как подумал сначала Тилль. Широко улыбнувшись, он подхватил застывшего столбом партнёра под локоть и заставил поворачиваться в танце. Финн отходил, приближался, уцепив Тилля за ладонь, вынуждая подстраиваться, приплясывать, реагировать хоть с каким-то адекватом — люди же смотрят! Совершенно невзначай Тилль поймал ритм и ему самому понравилось двигаться. Вдобавок Вилле взялся подпевать, шелестя приятным голосом выразительно-изящные финские фразы. Sen mina sanon jotta purra pittaa ei mua niin voan nielasta. Suatt manna ite vaikka lannesta ittaan vaan mina en luovu levasta… На последнем припеве Вилле обхватил немца худой, но жилистой рукой за бычью шею и заскакал вокруг в безумной польке. Линдеманн машинально обнял его за талию, отстранённо отмечая гибкое, почти по-женски хрупкое тело. Тонкая рубашка задралась и он теперь крепко прижимал пальцами его горячую кожу. Поворачиваясь следом за финном, он внезапно увидел нежную щеку, украсившуюся ярким румянцем, упавший на аккуратное круглое ухо каштановый растрёпанный локон, за вырезом темной одежды мелькал кусочек шеи — маняще бледный, едва покрытый испариной. Линдеманн судорожно выдохнул, прижал Вилле к себе, на что парень отреагировал вполне в духе. Он окончательно повис на шее Тилля и заглянул ему в глаза. На секунду немца вынесло из пропахшего людьми и спиртным помещения, изчезли все звуки и краски. Вилле смотрел, не мигая, и в его больших, необычайно серьёзных светлых глазах чудилось розовое марево рассвета над необъятной снежной пустыней. Леденящий ужас и красота свирепого мороза, радужные сполохи северного сияния, испуганно мечущегося по горизонту. Белёсые струи дыма из едва заметных печных труб. Как стрелы, уходящие прямо в небо. Промёрзшее насквозь окошко в колючих узорах и жаркое тепло нежного, гибкого тела под нетерпеливой рукой… Тилль моргнул, наваждение слетело так же внезапно, как накрыло своей неестественной правдоподобностью. Вокруг хлопали и улулюкали благодарные зрители, шум стоял невообразимый, певцы раскланивались, медленно отступая в глубь сцены. Внезапно до слуха Тилля донеслось: — Хочешь, я покажу тебе рассвет в Рованиеми? — и в следующую минуту Вилле уже хлопал его по плечу, с акцетном лепеча что-то вроде «спасибо». И вроде бы даже по-немецки. Линдеманн неуклюже раскланялся, увлекаемый подскочившим Ландерсом, который даже не дал ему проводить Вилле за столик. — Это, блин, что-то! — орал во всю мощь панковской глотки Пауль. — Умеют люди отдыхать, твою мать! Рихард скептически поджал губы, свысока посматривая на вернувшегося к нему Тилля. На Вилле он и не смотрел, словно не принимал во внимание недостойного соперника. Линдеманн видел, как из язвительного Круспе так и просится наружу какая-нибудь гадостная колкость, но на удивление тот промолчал. Видимо, поэтому вечер покатился дальше и закончился к обоюдному удовольствию всех присутствовавших на ровной дружеской нотке. Но весь вечер он думал только об одном: послышалось ли ему спъяну, или финн действительно сказал ему про рассвет вслух? *** Окончание вечеринки Тилль помнил слабо, но вот утро предстало перед ним во всей красе первобытного похмелья. Наволочка на гостиничной подушке казалась сшита из наждачной бумаги и набита была вдобавок спешно собранным хворостом. Страшная духота и вполне предсказуемые ароматы помещения, резкий свет прямо в лицо. Он неловко поворочался, стремясь найти хоть какое-то положение, в котором всё меньше болит. Ещё в ухо свербила назойливая мелодия откуда-то из глубины номера. Тилль лёг на спину, зажмурился, пытаясь прогнать странно знакомые звуки. О, господи! Nuapurista kuulu se polokan tahti jalakani pohjii kutkutti…** Линдеманн с ужасом почувствовал, что низ живота наливается горячей тяжестью и во рту становится сухо. Он со стоном подгрёб под себя безмятежно сопящего рядом Рихарда и выматерился. «Чёрт бы их побрал, этих финнов, с их польками!»