Ярко-розовый

Детка Пять стоит на балконе под ночным небом и курит. Дым тянется к звездам и погибает по пути, пепел тянется к земле и умирает, зашипев. Холодный воздух вьется в кудрях, которые смешиваются с темнотой. Ступни гнутся от туфлей, а бархат душит: Детка Пять не раздевалась. Сегодня она не может заснуть. Легкие пылают; пальцы, держащие сигарету, дрожат, но отчего именно - Детка Пять не знает.

***

В тот раз она ворвалась во дворец, сбив пару солдат и пытаясь пристрелить Требола - тот издевался, мерзким и тягучим голосом проговаривая вновь и вновь причину ее прихода. Пушка выстрелила, но грохнула только дыру в стене. Дофламинго появился внезапно, прогремев на весь зал - но Детка Пять мысленно ждала его. Требол затих, снизился и начал заискивать, оправдываться, показывая не то рукой, не то скипетром. Детка Пять закричала и набросилась на Дофламинго, подставив секиру под лицо. Она спрашивала, почему он убил ее первого жениха, стиснув зубы и подломив сигарету, - он отвечал коротко и исчерпывающе: "потому что". Пророкотал выстрел и, увернувшись, он повел ее за выворачивающуюся руку куда-то вглубь, грозно скривив лицо; она продолжала надрывать связки, с трудом дыша. В стене была сделана еще одна дыра. Дофламинго завел ее в свою спальню, хлопнув дверью и поставив руки в бока и спрашивая, какого черта она здесь устроила, хотя сам знал и даже готовился, но - лениво. Детка Пять не останавливалась, но говорила уже чуть тише. Он отвечал то, что думал, и в конце, ставшем началом, получил пистолет под лоб. И вдруг он вспомнил красную шапку, помаду и черные перья; прошлое завопило и отзывалось эхом; он ударил ее с безумной силой, ошалев сам. От неожиданности она подкосилась и отлетела в сторону, упав на пол возле огромной кровати. Дофламинго исказился болью, безнадежной яростью и венами под лбом. Детка Пять поднималась медленно, подставив локти и выходя в спине - ноги горели, а рука, пылая, не смогла стать рукой, мигая то кожей, то пистолетом. Звенящая тишина ударами лопала уши и стелила слезами глаза. Было больно, обидно - за жениха, за Дофламинго, за себя - и внезапно почему-то очень страшно. Она поднимала голову и уже заранее, плача, молила о раскаянии; черные кудри сыпались по щекам. Дофламинго смотрел на свои пальцы и на Детку Пять - взгляд был каким-то рассеянным и отдаленным. Он смотрел здесь, но видел там, глядя на белокурую, белее его, челку, на сердце-фрукт и на пятнистую шапку и такое же тело. Он подошел к ней и прихватил, а потом съел бордовые губы и прошелся по концу юбки. Детка Пять задыхалась: страх был оправдан.

***

Детка Пять не помнила своего имени - ее мать никогда не говорила об этом, предпочитая словам - ничего. Со входом в Семью ей было сказано: забудь и прими, и она взяла новое имя, чувствуя родство и нужность. С Дофламинго же она предавала забвению все, не помня себя и других и выучив наизусть лишь - Молодой Господин. Он брал ее резко, властно, жестоко, заместо прелюдии ломя волосы, грудь, оставлять своим флагом и знаменем - синяки. Дофламинго был огромен, и Детка Пять принимала его всего, выступая потом и стонами. Первый раз, окрасившийся кровью из тела, стал последующими - из души. Они оба ничего не чувствовали друг к другу; она была ему нужна больше, чем он ей. Детка Пять понимала это, и Дофламинго, кажется, тоже, но ему надо было излиться, и она была нужна ему - пусть на ночь, - но нужна. Детка Пять догадывалась, что там, где у обычного человека сердце, у Молодого Господина зияющая дыра, в которой порой воет. И тогда он тоже начинает выть - смеяться могильно-гробовым смехом. Это заменяет ему слезы, только она не может понять, почему эта дыра не заменит ее. Дофламинго зовет ее в любое время, но зов этот похож скорее на призыв или приказ, и Детка Пять не смеет ослушаться - да и не хочет. Она приходит быстро, входя через окно и застилая солнце, и в такие моменты ей чудится, что она для него - сам свет.

***

Она невольно выбрала себе место служанки у подножия короля. Иногда Детка Пять спрашивает в голове, сколько у Дофламинго было, есть и будет женщин, и ответ предельно прост и ясен - столько, сколько у тебя мужчин. Затем появляется девушка со звериными, опасно-желтыми глазами и голосом ангела, который внутри самый истинный демон из всех, но Детке Пять становится уже все равно. Детка Пять начала многое замечать. Когда он цепляется за ее шею зубами, она видит острие блондинистой макушки; когда она прислоняется к его спине, она видит мерцающие золотом серьги; но она не замечает неразборчивого шепота, кусания губ и пустой мути в очках - ей больно, и она гнется головой в сторону окна и живого, обманутого неба Дресс Розы. Когда Дофламинго ласкает ее, насаживает на свой член, пускает пальцы по спине и говорит, а Детке Пять кажется, что он обращается в самого честного и самого искреннего себя, и совсем - в самого правдивого человека в ее жизни.

***

Детка Пять бросает сигарету вниз, глотнув дыма - что сгорит, то и пусть. Она обнимает свои локти; одежда мешает кандалами - спалить бы и ее огнем. Темно-васильковые глаза мигают водным блеском, а ажур трепещет на легком бризе. Вдруг из-за спины слышится скрип и приятный, завораживающий голос. Детка Пять поворачивается и видит сумасшедше улыбающегося Дофламинго; он, как всегда, в своих очках, но даже через них она чувствует его горящие глаза. - Собственной персоной, - тихо говорит она с полуулыбкой, склонив лоб и оборачивается обратно к белым перилам. - Как лестно, Дофламинго. - Я соскучился, - протягивает он и, идя, останавливается посередине комнаты, а потом смеется своим привычным подгрудным смехом. - Детка Пять, ты нужна мне. Она долго молчит и дышит, приоткрыв рот. Слезы режут глаза, прозрачно стекая вниз. - Ну-у же? Ей так дико хочется пристрелить его, чтобы не видеть больше никогда эту безумную, дьявольскую улыбку. Она сжимает рукава. - Да, Молодой Господин, - Детка Пять шепчет и навешивает на себя трясущуюся улыбку. Она уже не помнит ни своих женихов, ни пустую рыдающую девочку в оборванном платье, оставленную матерью - она помнит лишь высокого человека в перьях и с именем птицы. Цвет безысходности - ярко-розовый.