Quotes

— Скажи, какого это — видеть цвета? — Минхеку не интересна еда, не интересна учеба, его лишь интересует друг, который встретил своего предназначенного. Хосок смотрит куда-то вдаль, размышляя. Минхек впервые видит, чтобы его друг выглядел серьёзно, без глупой детской улыбки и фотографирует этот момент у себя в голове. «Это удивительно» — хочет друг сказать. Всё вокруг невероятно красиво. Особенно эта девушка с тёмными волосами и гладкой кожей оливкового цвета. — Это… Довольно сложно объяснить. Ты знаешь, что зеленый это зеленый, а красный это красный. Красный подобно крови, зеленый цвет бывает у травы. Я знал их название, но цвета…словно оживают. Это совсем не так, как пишут об этом в наших учебниках. А ещё цвета могут смешиваться: когда солнце садится, там образуются полоски оранжевого, и облака идут от белого до розового. Оранжевый это что-то среднее между желтым и красным. А розовый это бледный красный, словно его смешали с белой краской. Я, правда, не могу объяснить тебе этого, но лишь скажу, что это потрясающе. Ты просто должен прочувствовать это хотя бы раз. Минхек только усмехается себе под нос, когда Хосок договаривает. Ему даже завидно стало, когда он смотрел, с каким мечтательным и взбудораженным лицом Хосок рассказывал о цветах, его оттенках и переливах. Он искренне рад за друга. Все в порядке, говорит он сам себе. То, что чувствуется, — это вовсе не уныние. — Кстати, помнишь, как мы пару месяцев назад спорили с тобой, ты сам ещё и проиграл? — Ну? — Я теперь могу видеть твою убогую покраску. Разве ты не можешь подождать, пока не увидишь цвета, прежде чем пытаться убить волосы? Ещё и меня подбить на это пытался, жук ты хитрый. Хорошо, что я выиграл пари. — Чтобы быть стильным, я не собираюсь ждать, пока мой соулмейт, наконец, покажется. Минхек легко парирует, на что Хосок только закатывает глаза, выкладывая весь рис с одной стороны чаши, чтобы держать руки занятыми. Девушка, его соулмейт, сидит за далеким столиком у окна с высоким, мускулистым парнем, и они смеются. С ними сидит кто-то ещё, кажется, ещё одна девушка, но её не видно за силуэтами других. — Я думаю, что скоро ты встретишь его. Ли не хочет спрашивать, почему друг так считает, шепчет короткое «Хорошо бы» и уходит из столовой. Хосок видит цвета уже около месяца, и даже спустя столько времени, зависает в реальности, разглядывая всё подряд. У него глаза искрятся детской радостью в такие мгновения. Глядя на него, сразу видно, что он встретил своего соулмейта. Обычные люди так не стоят посреди дороги, уткнувшись глазами в небо. Иногда это даже вызывает усмешку, «Может, они просто становятся не от мира сего?». *** Когда цвета впервые проявляют себя в полной силе, Минхек не совсем понимает, что с ним происходит. Стоять становится трудно, словно мир перед ним кружится, он садится прямо на мокрую траву и прикрывает глаза, потому что всё внезапно становится слишком ярким, слишком громким, слишком подавляющим. Он знает, что это значит, но Минхек слишком потрясен, чтобы думать об этом. Глаза закрыты, и он ждёт в темноте, пока всё вновь не станет нормальным. Осторожно открывает глаза и понимает, что окончательно пропал. Смотрит на свои руки — его кожа золотая, а костяшки раскрашены красным, поскольку еще не успели зажить. Он слишком долго смотрит на них, разглядывая каждую трещинку, прежде чем осмеливается поднять голову. Он пересаживается на скамейку перед кампусом, и через несколько минут утешительный серый цвет, который он всегда знал с рождения, растворяется и расплавляется в бесчисленных новых цветах. Он знает их названия. Трава зеленая, а небо голубое, земля коричневая, как деревья, и их листья могут быть зелеными, красными, коричневыми или желтыми. Когда солнце садится, там образуются полоски оранжевого, и облака идут от белого до розового. Нет, даже с переливами… Что это за цвет? Это не синий, и не белый, он как-то…нежный. Всё именно так, как Хосок ему и пытался рассказать. Люди одеты или во все черные, как он, или они выбрали цвета подобные глубокому голубому и электрическому пурпурному, ярко-розовому и неоново-красному, которые, безусловно, вызывали бы у него раздражение, если бы это не выглядело таким удивительным. Минхек плакать хочет, потому что не знает, что еще делать, сталкиваясь с такой красотой. И по лицу катятся слезы от наплыва чувств. Закрывает ладонями лицо и плачет. Он почти потерял надежду, когда она ослепила его всеми цветами света. *** Для неё тени не меняются, не появляются, не отпадают. Не зажигаются и огни, которые иногда мерцают в её глазах, электрические сигналы, которые его мозг отчаянно пытается интерпретировать, чтобы что-то сформировать. Трещно. Ничего не меняется, поэтому онане знает о серых тонах, которые растворятся в красные, зеленые и синие, если только она их увидит. Она не знает, поэтому равнодушна к этому. Ей всё равно. Она заботится о другом, о восприятии и созидании. Звуки. О музыке, о чувствах, которые могла бы вложить в песни, может быть, если бы была достаточно хороша. Она практически живет в музыкальной комнате, потому что там есть фортепиано, которое учитель позволяет ему использовать, когда захочет. Может быть, из жалости. А может, по доброте душевной. Она тоже не заботится об этом. Она играет, потому что больше ничего не может. У неё было две мечты с детства: стать танцовщицей и петь так, чтобы её голос затрагивал струны в душах людей. Теперь она изящными пальцами танцует по клавишам фортепиано, и поет, рассказывая в песнях о демонах в своей душе. *** Минхек понимает, кто это, практически спустя неделю. Также понимает, что он обречен. Он ни за что не может просто подойти к девушке, объявив себя его соулмейтом. Не может быть, чтобы другие поверили ему. Так что вместо того, чтобы что-либо делать с этим, он наблюдает за слепой девушкой издалека и хандрит. — Хочешь, чтобы я пошёл и поговорил с ней за тебя? — Сделаешь этой и до конца жизни питаться через трубочку будешь. — Существуют великолепные зубные протезы, знаешь. Минхек бросает наХосока испепеляющий взгляд, тот лишь пожимает плечами, засовывая как можно больше еды в рот. Пока он её не проглотит, никакая чушь не вырвется наружу. — А ты вообще уверен, что это она? Цвета пришли, когда ты был на улице. Может, ты путаешь? — Я не путаю. Она выходил из музыкальной комнаты, когда я входил, и мы столкнулись друг с другом. Я извинился. А потом всё это произошло по дороге домой. Онабыла единственной, с кем я разговаривал в тот вечер. Минхек тактично не сообщает, что, когда он наткнулся на неё, та отшатнулась в сторону, чудом не упав, и что-то с глухим стуком брякнуло на пол. Девушка молча стояла, слегка опустив голову, и Минхек опрокинул слова извинений. Что-то странное распространялось в его груди, какая-то незнакомая теплота, и на кончиках пальцев словно образовалось электричество. Прямо тогда, еще до того, как цвета появились, Минхек догадывался об этом на подсознательном уровне.Может быть, из-за слов Хосока о скорой встречи? Он не говорит, что она попросилаМинхека поднять её трость. Тогда он увидел белую, прямую и гладкую трость на земле, и его сердце замерло. Девушка поблагодарила его небольшой улыбкой и пошла дальше только ей ведомой путем, а Минхек стоял там, на том же месте, с тупой болью в груди. Он не сообщает, что, когда подходит близко к девушке, цвета становятся более яркими. Что она ощущается знакомой и надёжной, уютной и родной. Что всё, чего хочет Минхек, — это поговорить с ней. Ему интересно, чувствует ли тоже самое и она? Он интересуется, знает ли девушка почему, если чувствует. Так что он целеустремленно держится подальше, потому что не хочет её пугать. — Я имею в виду, я не знаю, почему ты делаешь из мухи слона то, что она слепая. По крайней мере, она не видит твоего глупого лица, это должно быть бонусом, верно? Минхекпинает его под столом, и Хосок взвизгивает, выплевывая немного риса в процессе. Он трет голень, ворча. — Не могу ничего сделать с твоей дерьмовой личностью, хотя… — Хён, это твоя небольшая поддержка? Меня беспокоит не её слепота. Она — это она, а я — это я. Хосок, похоже, думает об этом, почесывая лицо. Он не глотает прежде, чем начать говорить, и Минхек обращает свой взгляд вдаль, думая, что второй раз видит такое задумчивое и серьёзное лицо у друга. И это поражает. Неужели после встречи с предназначенной он стал умнеть? — Да, полагаю, я бы тоже не хотел встречаться с тобой. Эй, теперь моя очередь спрашивать. Каково это, видеть цвета? Минхек упрямо молчит, и незаметно переводит тему. Ему совсем не хочется говорить о цветах и соулмейтах, потому что это доставляет ему головную боль. — Кстати, моё лицо всё еще фиолетовое? У меня дома нет зеркал, я не могу узнать. Это не так, но Хосок говорит ему, что да, всё еще фиолетовое. Гадкий синяк на скуле Минхёка исчез, также как и сердито-красный на костяшках. Словно никакого избиения и не было. — Извини, но я не виноват, что ты сперва дерзишь кому не следовало, а потом оказывается, что бегать не умеешь. Ты так хорошо попался. — Мог бы и вступиться, — Минхек рефлекторно прикасается кончиками пальцев к месту, где раньше был синяк, — Ой, я же забыл, что ты трусишка. Хосок опускает взгляд и отодвигает в сторону миску с рисом. Он долго молчит, не зная, что следует сказать и переводит тему в ответ. — Ты мог бы просто попробовать поговорить с ней, прежде чем начинать что-либо. Станьте друзьями сначала. — И для чего мне это? — Для начала, у тебя будет еще один друг, помимо меня. Затем ты наберёшься смелости и скажешь обо всём. Как долго тебе убираться в музыкальной комнате? — Ещё две недели. — Тебе действительно повезло. И соулмейта встретил, и комната нормальная. А мне вот в спортзале убираться, хорошо хоть, что не в одиночку.… Чтобы я ещё раз начал пропускать занятия из-за тебя. Правильно говорила мама, ты на меня плохо влияешь. Минхек снова пинает его под столом, но на этот раз Хосок ловко избегает его, отодвигая стул назад и вставая. Он всегда уходит раньше Минхека, когда они едят вместе, потому что, несмотря на тусовки с сомнительными людьми, Хосок имеет тупо хорошие оценки, и обычно проводит вторую половину своего обеденного перерыва в библиотеке. Однажды Минхек попытался пойти с ним, но быстро понял, что лучше оставаться в столовой и угрюмо смотреть на людей. Всё, что он делает сейчас, — это сверлит взглядом дыру в задней части головы девушки. Она музыкантша, Минхек это понял сразу. Здесь находится на стипендии, что не удивительно. На неё возлагают огромные надежды. Нет времени, чтобы отвлекаться. Особенно, чтобы отвлекаться на тощих первокурсников, что дерутся лучше, чем учатся.То есть вообще никак не учатся. У Минхека нет ничего, чтобы он мог предложить своему соулмейту. Он даже сказать ей не может — слишком напуган, боится отказа. Поэтому он просто смотрит, пока друг девушки не замечает его и смотрит в упор. И тогда Минхек отворачивается всем корпусом, он слишком занят сбором своих вещей. И вообще скоро занятие. *** Держаться на расстоянии оказалось трудно. Труднее, чем Минхек мог предполагать в начала. Они постоянно натыкаются друг на друга даже вне музыкального кабинета, хотя чаще всего там. Девушка сидит за фортепиано. Она не играет, просто поёт. Она просто здесь. Минхек смотрит на неё из-за двери, неуверенный, стоит ли ему войти или уйти. Решение так и не приходит, он просто зависает, наблюдая, как теплый свет позднего вечера красками подчеркивает темные волосы девушки, оставляя тени на её коже и играя на ней бликами. Ладони Минхека вспотели. Он хочет уйти, но остается. — Что ты делаешь? — мелодично раздается тихий женский голос по кабинету — Что? — Минхек растерян, он осекается, теряя равновесие, и едва не вписывается плечом в стоящий рядом шкафчик. — Я слышу тебя, знаешь. — Ох, правда? Точно, прости. Минхек подумывает уйти, но не делает этого. Девушка поворачивает к нему, слегка наклонив голову. Её глаз почти не видно за длинной челкой. Похоже, она ждёт. — Ты казалась… очень сосредоточенной. Я не хотел мешать тебе. — Не переживай, всё в порядке. Я всё равно ничем не занималась. — А, ну, хорошо. Я просто… тут это… я здесь, чтобы прибраться. Ну, у нас же две недели субботника, сама знаешь. Ой, прости… Меня Минхек зовут. Внезапная улыбка на лице девушки, и это полностью меняет её ауру, отчего Минхек немного огорчается. Её острые, поначалу, черты лица смягчаются и целятся прямиком в сердце Минхека, отчего он прямо сейчас хочет оказаться где-нибудь в другом месте. Где-нибудь как можно подальше от этого кабинета, учреждения, города. — Ты ведь тот парень, о котором ходят слухи, да? Ты попытался заступиться за девушку с моего факультета и надерзил тому.… Извини, я не запомнила его имени. Минхек неприятно поеживается. Кивает. И поздно вспоминает, что его не видят. — Нуу, да. Это я. — Я слышала, у него фингал под глазом. Он, вероятно, заслужил. Было бы любопытно на это посмотреть. Этот парень тот еще мудак. Так ты убираешься сейчас? — Да. Девушка кивает, и улыбка неожиданно исчезает с её лица. Она замирает, приоткрыв рот, будто не зная, как спросить, и тихо говорит: —Могу я спросить? Я… я знаю тебя? Ты кажешься мне таким знакомым. Минхек берет метлу, которую оставил, отдыхая у стены за пределами комнаты в прошлый раз. Он кусает губу, неприятная тяжесть оседает где-то между рёбрами. — Нет. Я только врезался в тебя пару дней назад. — Ох. Может быть, поэтому. Ах, да, я Ханбель. Ханбель не звучит и не выглядит убежденной, но оставляет его к облегчению Минхека. Она поворачивается к фортепиано, нахмурившись и пристально уставившись на инструмент. Минхек идёт вглубь комнаты настолько, насколько может и начинает подметать пол без особого энтузиазма.Мысли бушуют ураганом совершенно о другом. Вот бы они опали, подобно листьям и их можно было бы точно так же прибрать, не оставив и пылинки мыслей. Ханбельнапряжена, Минхек может видеть это в изгибе её узких плеч и тугих линиях шеи. Его пальцы зудят, чтобы сделать что-нибудь, например, погрузиться ими в шелковистые чёрные пряди и снять напряжение мягкими, ласковыми поглаживания.Прошептать что-то успокаивающее на ухо и услышать ещё раз чудное пение, что пробуждает в его душе весну и цветение сакуры. Вместо этого Минхек крепче сжимает свою метлу и спиной поворачивается к молчаливой музыкантше. *** После этого они становятся чуть более, чем просто знакомыми, но ещё не друзьями, и это очень сильно мучает Минхека. Ханбель всегда там, в своем маленьком мире, в своем маленьком музыкальном кабинете, где только она и инструменты, когда Минхек добирается до комнаты с метлой в руке. Тихо сидит на скамейке для фортепиано. Она никогда не играет с тех пор. Просто сидит там. Минхек ещё ни разу не спрашивал, почему. Он замирает в тишине, время от времени кидая взгляды на неё, пока не становится слишком темно, и он не должен включить свет. Это обычно происходит, когда Ханбедь решает уйти, оставив нетронутым фортепиано, её и без того негромкий голос в такие моменты необычайно тих. Минхек замечает небольшие изменения в ней, спустя две недели, которые они провели, обмениваясь обоюдным молчанием. Он просто молча убирался, то и дело, косясь на сгорбленный силуэт, хотя и знал, что та не узнает, смотрит он на неё, или нет. Разве что почувствует. Каждый день молчаливо убирался, наблюдал за ней и восхищался. Один раз Минхек соврал, что в кабинете было очень грязно, и, заняв место в середине кабинета, на альбомном блокноте запечатлел образ девушки. Невинный, чистый, подобно лилиям. Нарисовал Ханбель в том летнем, слегка голубоватом, платье, в котором она была в день их первой встречи, когда столкнулись. Она привычно сидела за фортепиано, из которого прорастали бутоны этих самых лилий. Её ноги касались яркой травы, среди которых проглядывали маленькие прозрачно-белые цветки двулистника. В конечном счету Минхек был разоблачен за своим занятием и позорно сбежал, глубоко в душе тоскуя, что Ханбельникогда не увидит его рисунка. Все остальные дни, он так же молча убирался, не рискуя нарушать уже такую въевшуюся в этот кабинет тишину.Ханбель сидела почти неотрывно за фортепиано, напряженно касаясь изредка руками клавиш, которые издавали протяжные звуки, совсем не похожие на мелодию.Её голова часто была повернута в сторону окна, откуда доносилось пение птиц.Она всегда ставила свою трость возле этого окна. Минхек погружался глубоко в свои мысли, сравнивая себя и Хосока, его соулмейта и своего. Сравнивая себя, неряшливого, необщительного и забитого, и Ханбель, такую изящную, с приятным смехом и чарующим голосом. Она была восхитительна для него. Вся. Такая, какая она просто есть. Вот только что-то в ней изменилось. Девушка кажется тоньше, чем раньше. Цвета словно вытекают из неё, и Ханбель выглядит мертвецки-бледной, сидя там, уставившись на фортепиано немым взглядом. Её улыбки напряжены и скучны. Минхек ни разу не спрашивал. Пока не спрашивал. Ханбель не отвечает сразу. Она кладёт тонкие пальцы на черно-белые клавиши и играет небольшую мелодию, которая не является чем-то особенным. Она прекращает это так же быстро, как и начинала, кладя руки себе на колени и чуть сжимая в ладонях подол платья. Минхек делает шаг к ней, мгновенно останавливаясь, когда музыкантша начинает говорить. — Мне словно чего-то не хватает.Какой-то единственной детальки в огромномпазле. Я не могу объяснить это. Но мне так больно в груди от этого. Музыка больше не звучит правильно для меня. Она словно проваливается. Теряет свой смысл. Я не знаю. Может быть, я сказала всё, что должна была, и больше ничего не осталось. Была какая-то невыносимая грусть в её словах, смирение, которые ранили Минхека также как и Ханбель. Это теплое чувство в груди превращается в свинец и тонет в животе, потому что Минхек догадывается, в чем дело. Ханбель слишком далека от истины. — Это не… Это не так, Ханбель. — Что? Почему? — голос её звучит тихо, как и обычно, — ты сам видел прекрасно, что у меня ничего не выходит. Может быть, я просто исчерпала свой лимит? — Мне жаль, я думаю… Я думаю, это из-за меня. — Минхек? Что ты имеешь в виду? Она оборачивается, приблизившись к Минхеку, и протягивает руку. Тот колеблется, считая, что лучше отступить. Но Ханбель тянет руку в воздухе, ища его, и игнорировать её кажется слишком жестоким. Поэтому он берёт тонкие пальцы Ханбель и наблюдает за тем, как меняется её выражение лица: лоб морщится, рот слегка приоткрывается. Холодная рука девушки греется в его собственной, и чувство глубокого облегчения распространяется от грудной клетки Минхека на все его тело. — Что это… Минхек… Кто ты? Минхек знает, что Ханбель тоже чувствует это. Глубокое чувство чего-то знакомого, теплота, электричество под рукой, это легкое покалывание на кончиках пальцев. Сильное желание. Может быть, и любовь. По мере того как она касается его, цвета вокруг усиливаются. Глубокий черный цвет волос Ханбель и голубые блики, когда свет прикасается к ним, аккуратные розовые губы, слишком заманчивые, и Минхек опускает глаза, дабы не искушать себя, глядя на свои руки, свою кожу золотого цвета против бледных, почти что серых, пальцев Ханбель. Он отворачивается, чтобы посмотреть в окно, где яркий свет позднего полудня красит все в тепло-оранжевое свечение. Это могло бы быть идеальным, думает он, если бы не боль, терзающая всё нутро. — Почему ты не сказал мне? Голос Ханбель совершенно ровный, её голос, который больше не может петь, потому что Минхек был слишком эгоистичным, слишком испуганным. Он предпочел бы гнев. Даже слезы. Что угодно, кроме разочарования, выгравированного в чертах девушки, которую он видит. — Прости. Я думал… Я не смог. Ты выглядела так… Я не хотел обременять. Но ты сама всё поняла. Я не.… Знаешь. Мы такие разные с тобой. Рука Ханбель выскальзывает из его хватки, голова низко опускается. Она выглядит таким хрупким ангелом. Минхек протягивает руку, чтобы коснуться его, но останавливается в последнюю секунду, когда видит, как вздымается чужая грудь во всхлипе и как одинокая слеза скатывается по щеке. — Извини меня. — Я всегда думала, что мой соулмейт будет достаточно храбрым. Из-за того, что я не могу видеть, он первым расскажет мне. И будет в порядке, будучи рядом со мной таким, какой я есть. Это нелегко, я знаю, мне самой потребовалось большое количество времени, чтобы принять жизнь в тени и пятнах огней, которые никогда не означают ничего больше. Но я думала, что ему будет все равно, потому что мы все-таки предназначенные друг другу. Я думала, … Думала, что он полюбит меня за мой характер, мою музыку…. Уходи, Минхек, прошу. Уходи… — Я не… Проблема не в твоей слепоте и не в тебе… — Тогда в чем?! Это потому что ты считаешь себя никчемным? Недостаточно хорошим для меня? Это всё полнейшая чушь, и ты это знаешь прекрасно сам. Если не ты, то никто. Теперь был гнев, и если Минхек думал, что так могло бы быть лучше, то он явно ошибся. Было то отчаяние и печаль в злости Ханбель, с которой Минхек не знал, что делать. Он действительно считал себя недостаточно хорошим для такого ангела. Что ей может в жизни дать студент первокурсник, который учится на реставратора, который в этом городе даже не нужен? Он не сможет обеспечить, не сможет сделать счастливой. Что он может дать взамен на её любовь? — Ты даже не подумал, что стоит попробовать? — она лишь усмехнулась уголками губ, чувствуя на них соль от своих слез. Это почти мольба, и Минхек приседает перед Ханбель, беря её руку в свою. И второй рукой стирая дорожки слез на её щеках. — Я просто думал… Будет лучше, если ты не будешь знать. — Но это не так. Действительно не так. Теперь это похоже на то, будто у меня что-то вырвали из груди, и сейчас там зияющая дыра, которую я не знаю, как заполнить. —Знаю. Прости меня. Рука Ханбель высвобождается, но её пальцы не покидают кожи Минхека. Она ведет ими по его руке кончиками пальцев, оставляя мурашки на своем пути. Она доходит до лица, легкими касаниями прослеживает скулы, нос, губы. У него в груди огонь, ноХанбель не перестает трогать, запутываясь пальцами в волосах Минхека, опускаясь на плечи, отслеживая его ключицы сквозь тонкий свитер. Минхек закрывает глаза и вздыхает шумно, потому что цвета становятся слишком интенсивными, и лучше вот так, когда все, что доходит до него во тьме, — это прикосновение Ханбель. Он уверен, что она чувствует тоже самое, когда он поправляет длинную, давно отросшую челку, когда гладит по щеке, опаляет кожу своим дыханием и шепотом на ухо. Чувствует такое же взбудораженное настроение, наэлектризованность на пальцах и безграничную нежность в груди. *** — Знаешь, однажды мой хороший друг, Хосок, спросил меня «Какого это, видеть цвета?». Я тогда совсем не знал, как ему ответить. Я был слишком потрясен, чтобы как-либо ответить. — А что тогда.… Сейчас? — Ханбельне может сдержать улыбки, когда они сидят на крыше их учебного учреждения. Она не может видеть того рассвета, что они встречают вместе, не может видеть знакомые окрестности с высоты птичьего полета, но может каждой клеточкой тела почувствовать ветер свободы, может почувствовать теплые лучи солнца на своей коже, может чувствовать теплую, крепкую и надежду мужскую руку в своей руке. И этого — достаточно. — Это теряет всю шумиху спустя время. — Да ладно тебе, Минхек, скажи мне. Я не буду грустить, или что ты там себе напридумывал. Правда. Мне просто любопытно. — Это… трудно объяснить. Это прекрасно. Тепло. Даже ослепительно. Оно усиливается, когда ты рядом. — Почему? — Я не знаю, — Минхек потирает затылок, переводя взгляд с линии горизонта на Ханбель, — Это просто становится более интенсивным. Словно кто-то в полной темноте сперва светит на тебя маленьким фонариком, а потом целым проектором. Иногда это даже слишком интенсивно, поэтому мне приходится закрывать глаза. — Например, когда? — Ханбель интересно всё, у неё огромное любопытство, как у малого ребенка. Минхек наклоняется в её сторону и почти шепчет на ухо: — Например, когда ты целуешь меня. — Ты сейчас напрашиваешься на поцелуй? — она смущенно хихикает сперва, а потом у неё сводит дыхание, когда она чувствует мягкие губы на своих. И лучше вот так, когда все, что доходит до неё во тьме, — это прикосновение Минхека.