Я жалею об этом

      Хакс сразу же понял, что зашел не вовремя. Его приказом было найти Кайло Рена и сообщить ему, что следующим вечером он должен присутствовать на встрече с Верховным Лидером Сноуком, однако, войдя в каюту, он понял, что появился некстати.       Рен сидел за небольшим письменным столом, стоявшим посреди покоев, в полном обмундировании, но без шлема. На столе ничего не было, кроме бутылки с бесцветной жидкостью, стоявший рядом с пустым бокалом. Его лицо еще не зажило от удара, оставленного девчонкой-мусорщицей, и шрам, располосовавший его щеку и нос, был еще свежим. Но Хакс подозревал, что не раны привели молодого человека в такое состояние. В верхах не было секретом, что Рен хладнокровно убил так называемого героя войны и известного контрабандиста Хана Соло — его собственного отца.       Честно говоря, Хакс никогда бы не подумал, что Рен способен на нечто подобное. Отцеубийство — ужаснейшее, что может совершить человек, и Хакс знал о той борьбе с редким зовом светлой стороны, с которым столкнулся Рен. Сноук сообщил ему об этом и велел присматривать за мужчиной на перепутье — приказ, который нехотя выполнял Хакс, временами считая Рена абсолютно невыносимым.       Их рабочие взаимоотношения слегка улучшились с тех пор, как Хакс спас его из заснеженной тундры, где он был ранен девчонкой-мусорщицей и штурмовиком-предателем, но над ними все еще предстояло поработать.       Стоя перед столом, он ждал, когда Рен обратит на него внимание. Спустя мгновение, проведенного в молчании, темные глаза оторвались от стола и раздраженно посмотрел прямо на него.       — Да? — спросил Рен.       — Верховный Лидер Сноук требует твоего присутствия на встрече завтра вечером. Он просил передать тебе эти указания лично.       Рен медленно кивнул:       — Понял. Он говорил по какому поводу?       — Нет, не сказал, — ответил Хакс, не в состоянии унять свое желание придраться, и продолжил: — Возможно, он хочет поздравить тебя с убийством важного члена Сопротивления?       Хотя его голос был спокойным и не изменился ни на йоту, сказанное заставило Рена дрогнуть, словно от удара.       Он прикрыл черные глаза и снова посмотрел на Хакса, но генерал смог разглядеть вспышку гнева, и отразившаяся в глазах Рена боль слегка обеспокоила его.       Неожиданно, чувствуя себя неловко от сказанной колкости и стараясь как можно скорее ретироваться, пока настроение Рена не поменялась с меланхолии на гнев, он кивнул, дабы убедиться, что Рен понял поручение до того, как Хакс уйдет.       — Я жалею об этом.       Замерев на полпути, прежде чем обернуться к сидящему мужчине, Хакс на секунду усомнился, что он в самом деле услышал тихие, почти беззвучные, слова. Лицо Рена вытянулось в недоумении от сказанного им же. Развернувшись, Хакс встал рядом со столом.       — Жалеешь? О чем здесь жалеть?       И эти слова лишь распалили его любопытство, так как Рен не был из тех людей, кто обо всем рассказывают, и интерес лишь разогревался тем фактом, что он не должен был услышать сказанное.       — Убийство Хана Соло не принесло мне успокоения, на которое я надеялся, — признался Рен с горечью, по-видимому, пытаясь переложить груз ответственности со своих плеч на ничего не подозревающего генерала. Хаксу стало еще больше не по себе, когда он увидел, как скопившиеся в уголках глаз Рена слезы стекают по не затянувшейся ране на лице. Того сочувствия, что он испытывал к Рену, было явно недостаточно, чтобы справиться с открывшейся перед ним печальной картиной, но он сумел разглядеть совершенно другого человека, сражающегося за самообладание и решившего покончить со своими сомнениями.       Взяв небольшой стул, стоявший неподалеку от стола, чтобы сесть, Хакс решил дать небольшую волю эмоциям.       — Сидишь здесь и оплакиваешь отца, которого ты клятвенно ненавидел, — Хакс задумался, наливая бесцветное содержимое бутылки в пустой стакан, прежде чем сделать большой глоток. Жидкость обожгла губы, и он смутно представил, где Рен раздобыл подобное, ведь алкоголь был на базе под запретом. Он почувствовал, что тоже должен рассказать что-то о себе в знак доброй воли.       — Я тоже, в какой-то степени, любил отца, и все же, когда он умер, мне было все равно. Ни грусти, ни радости. Ничего, — он сделал еще один глоток, по привычке вертя тем, что осталось. — Не знаю, кого мне больше жалко — себя или тебя.       — Ни к чему мне жалость, — прорычал Рен, выхватив бутылку из рук Хакса, и сделал небольшой глоток; несколько капель слетели с его губ и скользнули вниз по подбородку, прежде чем упасть на стол.       Хакс допил спиртное.       — А я ее и не предлагал. То, что ты сделал, укрепило власть Первого Ордена, и даже если ты не захочешь праздновать, я сделаю это за тебя.       Поднявшись, Хакс поправил свою форму, словно перед уходом, но, направляясь непосредственно к выходу, решил положить свою руку на плечо Рену, заставив молодого человека посмотреть на него со смесью удивления и недоверия.       — Ты был верен Ордену даже тогда, когда я верил в обратное. Я солгал бы, не сказав, что удивлен.       Не ручаясь, почему ему так хочется, хоть чуть-чуть, успокоить расстроенного юношу, и не став зацикливаться на этой мысли, он убрал руку с плеча и покинул каюту так же быстро, как вошел.       Идя по базе к своему посту, он понял, что обеспокоен тем, что только что увидел. Рен был эмоциональным — то было очевидно всем, кто провел с ним какое-то время, но обычно он выплескивал эмоции неистового, неконтролируемой вспышкой. Эти, отвратительные, как считал Хакс, вспышки были, по крайне мере, предсказуемы и, местами, полезны, так как гнев питал его способности. Эта новая тихая меланхолия не нравилась генералу, и он сделал небольшую мысленную помарку: приглядывать за Реном в обозримом будущем, пока этот этап не будет пройден. Это будет большой неудачей: потерять молодого человека сейчас, когда он начал показывать потенциал.