Наоборот

Простыня сбита напрочь, она липнет к влажной от пота коже, и лежать нормально просто невозможно, неудобно, некомфортно, неправильно. Тома прикусывает губу, неловко ёрзая, приподнимаясь в попытке занять более удобную позу, и Шо, как всегда, выбирает именно этот самый момент для того, чтобы приступить к… более активным действиям. Он всегда такой в подобные моменты, слишком неуклюжий и непривыкший, а поэтому никогда не «чувствующий атмосферу». Хотя Тома определённо считает, что поступает абсолютно правильно, не давая Шо как следует набираться подобного опыта, а значит, ему не на кого жаловаться. Впрочем, он не смог бы, даже если бы захотел. - Шо, осторожнее, не так бы… - все слова умирают на губах Томы, сменяясь отвратительно высоким стоном, когда Шо проталкивает в него указательный палец одним резким движением сразу же по вторую костяшку. Тома ненавидит свой голос в такие моменты, потому что ему кажется, что он звучит как девчонка. Глупая и развратная девчонка, которая только и мечтает о том, чтобы её… - Куда ты всё время… ох… - он сглатывает, пытаясь расслабиться, но тело никогда особенно его не слушалось, а уж тем более, в такие моменты, когда неприятных ощущений достаточно много. Пусть и перемешанных с приятными. Шо не торопится больше, он замирает, словно перед прыжком, и только лишь едва заметно дрожит от сдерживаемого нетерпения. И молчит, слава богу, что молчит, потому что от звуков его голоса, от его слов Тома вечно боится не дотянуть до их совместного логичного конца, сам убежав вперёд по самое не хочу. Шо сам по себе одна большая ходячая нелогичность, разве стоило ожидать чего-то другого? - Просто скажи… скажи, когда я смогу продолжить… - в итоге всё же шепчет Шо, и Тома прикрывает глаза, слабо кивая и делая глубокий вдох. Палец внутри отвлекает, расщепляя мысли на множество маленьких острых кусочков, и привыкнуть к этому, как кажется Томе, он не сможет никогда. Но прямо сейчас – и пусть он уже в упор не помнит, как именно Шо уговорил его на очередную попытку смены позиций – Тома собирается постараться ещё раз. В конце концов, и Шо совершенно точно никогда не узнает об этом, Тому даже как-то заводит одно осознание того, что они будут стараться вместе. Он делает ещё один глубокий вдох, равномерно выдыхая и поднимая руку, чтобы откинуть назад мокрые мешающиеся волосы. Касаясь лба собственными пальцами, Тома как-то безэмоционально удивляется, почему они внезапно кажутся такими холодными, а потом ловится за это ощущение и хрипло шепчет, облизывая ставшие такими сухими губы: - Продолжай… только более плавно, хорошо? Шо вместо этого наклоняется вперёд, просовывая свободную руку под поясницу Томы и помогая ему приподняться. То, что они делают губами, мало похоже на поцелуй, скорее уж, это попытка укусить друг друга, завладеть чужой кровью из разодранных трещинок. У Шо их больше, всегда больше, он вечно грызёт свои губы, но Тома уже давно не может всерьёз ругать его за это, ибо согласен с тем, что нижняя губа Шо потрясающе вкусная. Прямо как лакомство, которое предназначено для них двоих, и Тома чувствует, как внутри него скребётся ревность от одной лишь мысли о том, что Шо снова кусал губы в присутствии посторонних. Даже видеть это – уже преступление. - Мне не стоило бы целовать тебя после того, как ты снова вёл себя плохо, - шепчет Тома, с удовольствием прикусывая в очередной раз мягкую, уже чуть припухшую нижнюю губу Шо, и чувствует, как тот улыбается. Видит довольный блеск в его круглых шоколадных глазах. - Извини, я кусаю губы всякий раз, когда думаю о тебе. Ничего поделать не могу с этим, - отвечает он и касается губ Томы языком, бегло и игриво, точно котёнок, коим он вечно является. Не поцеловать его после этого невозможно и, когда их языки переплетаются, Тома, наконец, чувствует, как палец внутри него начинает двигаться, прокладывая свой путь глубже. Всё ещё немного жжёт, всё ещё непривычно и почти что стыдно, но Шо удерживает его, Шо целует его так горячо и жадно, словно они не занимались любовью неделю или месяц, а не вчера ночью. Тому это до сих пор удивляет – то, сколько страсти они всегда пробуждают друг в друге, ничего особенного для этого не делая. Наверное, всё дело в силе их чувств и, возможно, в том, что они хорошо сочетаются характерами в том числе, вот только… - Так… так лучше? – Шо полуприкрывает глаза, прижимается лбом к его лбу и почти сумасшедше улыбается. Он сейчас ещё сильнее похож на кота, только на дикого, лесного, который ухитрился пробраться в дом, чтобы своровать вкусненькое. Тома усмехается от собственной ассоциации, хотя бы потому, что этого кота впустил он сам. Точнее, только собирается впустить. – И не смейся надо мной! Почему ты вечно надо мной сме… ох… - он не стонет, нет, этот всхлип похож на недовольное мяуканье, и Тома хочет услышать его снова, поэтому сильнее обхватывает ладонью член Шо, такой твёрдый и горячий. Шо снова коротко всхлипывает и снова начинает торопиться: вынимает палец и добавляет к указательному средний, толкаясь теперь уже двумя. То ли они сегодня такие везучие, то ли это была какая-то хитрая стратегия, но Шо не требуется много времени на то, чтобы нащупать простату, и Тома давится глотком воздуха от острой, обжигающей вспышки удовольствия, которая пронзает его всего. Определённо слишком много эмоций для человека, который всегда старается держать себя в руках. - Шо… - шёпот срывается на хрип, и Тома снова облизывает губы, чувствуя, что каждое слово как будто царапает горло. – Ближе… К счастью, тот понимает, что от него требуется, и подхватывает Тому под бёдра, вынуждая его согнуть ноги в коленях и сильнее прижать их к животу. Зато теперь Шо может прижаться к нему так близко, как только это возможно в данном положении, и Тома с облегчением прижимается лбом к его сильному плечу, вдыхая знакомую смесь пота, шоколадно-клубничной пены для ванн и горьковатой свежести туалетной воды, название которой всё время выветривается из памяти. Становится чуточку легче, но Шо разводит пальцы внутри, старательно трёт подушечкой одно особенно чувствительное местечко, и Томе мало-помалу начинает казаться, что время остановилось, и эта сладкая пытка будет длиться вечно. Он хочет поторопить Шо, сказать, что подготовки достаточно – пусть даже её и не бывает достаточно никогда – но губы и язык совершенно не слушаются, а сил, кажется, нет даже на то, чтобы открыть глаза. - Я так люблю тебя, - шепчут ему на ухо, а потом Шо медленно, ужасно медленно вынимает пальцы, и Тома обиженно хныкает, пытаясь сжать бёдра и чувствуя себя до странности опустошённым. Пусть даже и ненадолго, потому что Шо уже не требуется столько времени на собственную подготовку, как это было в самом начале. Вдох-выдох, потом ещё один – и Тома вновь чувствует руки Шо на своём теле, эти чуть грубоватые, но такие желанные касания, которые, как ему кажется, он мог бы узнать из тысячи. Лопнувшая мозоль на большом пальце и слишком длинный ноготь на указательном, привычка водить по телу тыльной стороной пальцев – Тома давно привык и полюбил всё это, поэтому сейчас ему хочется как-то выразить это, и какая разница, что он давным-давно уже сказал Шо обо всём. В конце концов, любовь – это не что-то одноразовое… - Шо, - выдыхает Тома наконец и улыбается, полуприкрывая глаза и подаваясь за лаской так лениво, словно из человека превратился в какую-то раскормленную кошку, которая с трудом может пошевелиться. – Шо-о, - зовёт он, уже не стыдясь своего голоса, поведения или чего-то ещё. Все моменты смущения уже давно прошли, и теперь осталось только нетерпение. Которое, как Тома знает, более чем взаимное. Вот только сегодня Шо какой-то странный, потому что ни с того, ни с сего начинает медлить. Продолжает оглаживать тело Томы, задевая влажными подушечками пальцев соски, вырисовывая круги на животе, ощупывая косточки на бёдрах… и ничего. Это почти кажется пыткой, и Тома недовольно хмурится, не желая просить. Потому, что это-то уж точно будет слишком. А Шо смотрит на него, тяжело, шумно дыша и чуть склонив на сторону голову, смотрит пристально и как будто не мигая, точно хищник, который гипнотизирует жертву взглядом. Он сейчас выглядит таким внезапно взрослым, и Тома на мгновение поддаётся, всерьёз наслаждается ощущением собственной слабости. Он приподнимается и позволяет Шо заключить себя в крепкие объятия только лишь для того, чтобы, легонько куснув за ухо, шепнуть: - Если ты не начнёшь что-то делать, я сделаю всё сам. Тома прекрасно знает, что Шо поддастся на эту провокацию, всегда поддаётся, поэтому он готов ко всему, что последует за этим. Шо укладывает его обратно, заставляя закинуть ноги себе на плечи, и ёрзает, пристраиваясь удобнее и прижимаясь влажной головкой ко входу. Тома закрывает глаза и втягивает в себя воздух полной грудью только лишь для того, чтобы менее секунды спустя вновь выдохнуть в максимальном расслаблении. И в этот раз они оба чувствуют нужный момент. Всё равно поначалу это неприятно – толчки Шо никогда не были плавными или ритмичными, чуть грубоватые и неловкие, они заставляют Тому шипеть и впиваться ногтями во влажную от пота кожу на чужих плечах. У Шо мягкая кожа, но мышцы под ней такие твёрдые, когда напряжены. К ним приятно прикасаться, и Тома прикасается, находя в этом своеобразное отвлечение от неприятного жжения внутри, от стыдного ощущения собственной подчинённости. Коснуться указательным пальцем выпуклой ключицы, погладить безымянным по подрагивающей жилке на шее, впиться ногтем большого пальца в крошечную, едва заметную коричневую крапинку родинки… и прочертить ногтем среднего розовую неровную линию вниз, к груди. Томе нравится, но Томе этого мало, особенно сейчас, когда воздуха катастрофически не хватает, а времени, напротив, слишком много. Шо сдаётся первым, забывая об осторожности и начиная увеличивать темп. Он внутри где-то наполовину, и Тома бессознательно разводит давно соскользнувшие вниз, на смятую простынь, ноги шире, желая, чтобы они с Шо поскорее соединились полностью. Ладонь Шо сжимается на его бедре, пальцы впиваются в кожу и, наверное, потом останутся синяки, но это неважно, сейчас и навсегда, Тома даже не против того, чтобы на нём остались метки, потому что это только лишний раз напоминает, что они оба принадлежат друг другу. - Тома… только мой, - хрипло и почему-то очень ревниво выдыхает Шо, дёргая головой назад, чтобы отбросить спутавшиеся волосы, и Тома не может сдержать нервного смеха, потому что прекрасно знает причину для таких, казалось бы, немного странных слов. – Я не хочу, чтобы ты забывал об этом… «Спасибо за то, что всегда напоминаешь мне», - хочется сказать Томе, но вместо этого он просто тянет Шо вниз, на себя. Он любит перебирать волосы у Шо на затылке, такие мягкие и густые, сейчас, правда, всё ещё жёсткие после окрашивания, но всё ещё приятные на ощупь. Вот и сейчас Тома с удовольствием запускает в них пальцы и тянет, запрокидывая Шо голову и прижимаясь губами к его подбородку, царапая кожу сухими горячими поцелуями. Подбородок, уголок губ, скулы, кончик носа, середина губ, солоноватая кожа на твёрдом кадыке, ямочка между ключиц… Тома хочет целовать Шо везде, поэтому и торопится, и стремится охватить как можно больше. Шо натянуто смеётся, захлёбывается стоном, когда Тома оттягивает пальцами его сосок, а потом дёргает бёдрами вперёд слишком сильно, загоняя до упора, и теперь уже очередь Томы стонать от неповторимого ощущения заполненности, которое он может разделить только с Шо, только вот так, и никак иначе. Шо останавливается, давая им обоим возможность привыкнуть, а потом Тома сам подаётся назад и опять вперёд, побуждая вновь начать двигаться, теперь уже в чём-то, похожем на совместный танец. Лучший вид дуэта из всех, который они когда-либо могли себе позволить. Рука Шо на его бедре разжимается и скользит вниз, растирая крупные капли пота по коже. Пальцы мельком задевают яички, и Тома давится очередным судорожным вздохом, который переходит в стон, когда Шо обхватывает ладонью его член. Становится ещё труднее – слишком много удовольствия, сложно сосредоточиться на ощущениях от чего-то одного, поэтому Тома позволяет себе утонуть в них, отдавая всего себя и прикасаясь к Шо так, как это только возможно для его дрожащих пальцев и пылающих губ. Которых Шо касается языком в тщетной попытке соблазнить на поцелуй, но они оба понимают, что не смогут – воздуха не хватит на двоих, и тогда они просто задохнутся друг другом навсегда. А это, конечно, романтично, но непозволительно, потому что перспектива умереть в девятнадцать во время занятий любовью со своим партнёром не кажется Томе привлекательной. Хотя, наверное, всё же смешит, потому что он не может остановить глупое хихиканье, даже когда Шо внутри задевает головкой простату, и удовольствие достигает своего пика. Кончить, смеясь, - такое у Томы точно впервые, и он не знает, неудобно ли ему за это перед Шо или… это что-то другое. В любом случае, он прячёт лицо за локтем, чувствуя торопливые, почти злые толчки Шо, который всё ещё не кончил, содрогание собственного тела, которое всё ещё не остыло от полученного удовольствия, и улыбку на своём лице, такую глупую и наверняка обидную для… Шо изливается внутри него, схватив перед этим за руку, и Тома сжимает горячие скользкие пальцы, переплетая их со своими. А потом Шо осторожно выходит и устало плюхается рядом, всё ещё шумно дыша и обжигая жаром своего тела, которым прижимается к боку Томы. Они молчат, просто восстанавливая дыхание и набираясь сил, но их пальцы по-прежнему переплетены, и Тома в конце концов склоняет голову набок, чтобы прижаться щекой к плечу Шо, которое для него удобнее любой, даже самой мягкой на свете подушки. - Ты смеялся, - начинает Шо наконец. Тома обожает его голос после оргазма – такой мягкий, но ещё более низкий и хрипловатый, чем обычно. Голос, который принадлежит только Томе. - Да, - отрицать очевидное нет смысла, да Тома и не собирается. Ему хорошо, может даже, впервые хорошо после секса в этой позиции настолько, что не нужны дополнительные причины для того, чтобы улыбаться. – Это от счастья. - А? – конечно, Шо удивлён. Он приподнимается на локте, чтобы заглянуть Томе в лицо, и тот не может удержаться от новых прикосновений, потому что Шо сейчас слишком привлекательный, красивый именно той красотой, перед которой Тома не может устоять никогда. Он оттягивает пальцами кожу на щеке Шо, заставляя того недовольно насупиться, а потом пробегает одними подушечками по свежим трещинкам на припухших губах. Шо мстительно кусает его за палец, и Тома ойкает, щёлкая в отместку его по носу. - Вредный кот. Да, от счастья, только и всего. Ты ведь знаешь, насколько мне хорошо с тобой. Шо отмалчивается, но едва заметно краснеет, а его глаза начинают блестеть. Он ловит ладонь Томы и прижимается к ней щекой, жмурясь, как заправский кот, и Тома молчит тоже, потому что не знает, как выразить словами те чувства, которые его переполняют. Он неловко переворачивается набок, чувствуя как между ног непривычно влажно, и обнимает Шо обеими руками – так удобнее, приятнее и спокойнее, что ли. Тот некоторое время возится, щекоча волосами подбородок Томы, а потом довольно вздыхает. И именно этот момент Тома выбирает для того, чтобы предъявить собственную претензию: - Ты снова ревнуешь меня без повода. Шо только сопит в ответ, став привычным и таким любимым большим ребёнком, и Тома смеётся снова, думая о том, что, пожалуй, выпытает нужную информацию утром. Потому, что сейчас его итак всё устраивает.