Калейдоскоп человеческого чувства

      Он взглянул на девушку, уснувшую на коленях своего брата. Ее близнец, который не позволял никому даже смотреть на свою сестру, тоже спал, а значит, есть несколько секунд… Она так мирно спала, и ничто не могло потревожить ее сна. Ничто. И никто. Ни он, ни ее брат; и если они не потревожили бы ее, потому что так горячо и пламенно любили, то всем остальным они бы просто не позволили. Пожалуй, она — изломанная ведьма — была единственной их общей чертой. Единственным, что не давало им вцепиться друг в друга в тот же миг, как только они оказывались в одной комнате. Хотя, кто знает? Может, однажды она станет тому причиной?       — Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя…       Ему все казалось, что она замерзнет. Что она умрет. Ведь человек, столь несчастный человек, совершающий так много глупых ошибок, так хрупок. А в особенности — она. Непередаваемо сильная и неописуемо хрупкая. Ему все казалось, что ее брат, надменный, возомнивший о себе слишком много, причинит ей боль слишком крепкими объятиями, а слишком сильно сжав ее белые руки с тонкими запястьями, оставит огромные синяки.       И, правда, теплый плед бы не помешал. Он помнил, Ванда всегда укутывалась во что-нибудь, что помогало ей скрыться от тех реалий мира, в которых она жила, но которых не могла принять и к которым не была готова. Она всю жизнь жила и мечтала согреться, но ее окружал лишь холод. Человеческий холод.       — Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала…       Чтобы ничто не способно было разбудить ее. Не так много вариантов, правда?       Смерть, например. Люди зовут это «вечным сном», у нее ведь и правда тогда не будет проблем. Ей, наконец, станет тепло и ни одна живая душа не сумеет побеспокоить, обидеть или ранить ее. Смерть — это выход. Он видел в этом выход, решение проблем, и, наверное, не только этой. Вот только, примет ли Ванда? Она знала смерть в лицо, теплые лишь для нее одной руки смерти по-матерински заботливо укутали ее в полы своего одеяние еще в младенчестве. Она обнимала смерть, она прикасалась к ней и прекрасно знала, как пахнет ветер, которого смерть коснулась. Она смерти не боялась, но люди по своей природе забавны, и Ванда тоже: она этой смерти не желала.       Но вот в чем интересная правда человеческой сущности: она не желала лишь своей смерти и смерти брата, хотя, на последнее очень хотелось закрыть глаза. Смерть — исцеление. Если он заботливо уничтожит остальных, всех тех, кто мог задеть или обидеть ее, она, наверное… Нет. Ванда лишь безучастно поведет плечом и прильнет к своему чертову брату.       — Мне бы звезды, чтоб осветить твой путь…       Она как-то сказала, что плутает во тьме. И он не верил. И знал, что никогда не сможет поверить. Это действительно было не так. Свет не может плутать во тьме. А Ванда была светом.       Она вела за собой и его, хоть и не знала об этом, и своего брата, хотя всю жизнь думала, что это брат ведет ее. Наверное, она могла бы стать светом еще кого-то, но так не хотелось этого допускать.       Он никогда даже подумать не мог о том, что свет и сам нуждается в свете. Ванда тоже нуждалась в тех вещах, в каких нуждался он, даже в большем. Ей тоже нужен был кто-то, способный улыбнуться так мягко, так прекрасно, как она улыбалась иногда, и взять ее за руку очень нежно. Ей нужен был кто-то, кто подарил бы простым и добрым поцелуем в лоб надежду.       Мог ли он сам встать на это место? Нет. Призрачный блеск металла его тела никогда не сможет сравниваться с ее сиянием. Мог ли ее брат сделать это? Нет. С грузом его эмоциональных терзаний он лишь утянет ее в собственную трясину. Позволит ли он это сделать хоть кому-то еще? Определенно, нет. В своем стремлении из любопытства познать человеческую породу он не приблизился ни на шаг к разгадке души, он лишь уподобился им. Их страстям, их желаниям. Их ревности.       Он понимал, что Ванде необходимо спасение, хотя она его не искала. Но это вовсе не означало, что он не обязан ей это спасение подарить.       — Мне бы увидеть сон твой когда-нибудь…       Если он способен чувствовать необходимость в этой девушке, то, может, он способен и сны увидеть? Он бы хотел. Нет, он желал этого не так сильно, как ее рядом с собой, но он почему-то очень быстро привык к мысли, что все, что он пожелает — исполняется. Он получал все даром, потому что не считал человеческую жизнь ценой.       Он вновь взглянул на Ванду. Она разбудила в нем нечто. Из-за этого нечто, что подобно ее демоническому яду алым сиянием окутало механическое сердце, он не мог отводить от нее взгляда, он постоянно наблюдал за ней, позволяя неизвестности распространяться в нем.       Он хотел узнать, почему она подскакивает иногда, проснувшись, и тяжело дышит. Он хотел знать, почему у нее подскакивает температура, когда она спит, а потом просыпается с криком. Он хотел знать, почему сны порой заставляли ее улыбаться. Он хотел открыть для себя такой же разный, необъятный, непонятный и недоступный мир, так похожий на Ванду.

***

      — Баю-баю-бай, ветер, ветер, улетай…       Он вспоминал, как Ванда позволяла брату использовать свои ноги вместо подушки, и, улыбаясь, напевала ему колыбельную. Она была так прекрасна в тот миг! Каждый раз, когда она улыбалась, был сродни очень редкому празднику, а потом он не терял секунд любования ее улыбкой и отталкивал заранее всех, кто пытался его отвлечь. Он смотрел на нее, и почему-то не хотелось останавливаться. Он смотрел на нее, и почему то ему хотелось на краткий миг стать беззащитным звеном эволюции. Человеком. Эта девушка, которая даже не смотрела на него, заставляла его желать то, что он ненавидел.       Может, это и есть любовь? Может, если она будет его ненавидеть, это и будет любовью?       — И до самого утра я останусь ждать тебя…       Он просидел рядом с ней всю ночь. Не так близко, чтобы Ванда или ее брат могли почувствовать холодный металл, но достаточно близко для того, чтобы слышать ее дыхание, видеть переплетения спутанных волос, кажется, еще шаг — услышит мысли. Коснется — увидит сны.       Но нет. Она для него недоступна. Сколько бы ни ждал, сколько бы он ни пытался заставить себя перестать смотреть на нее, реальность оставалась реальностью. Он уподобился человеческой страсти в самой глупой ее форме: подумать только, искусственный интеллект безответно влюблен в сумасшедшую ведьму!

***

      — Мне бы небо черное показать…       Он хотел подарить ей вселенную. Хотел показать тот мир, который видел он, пусть и безрадостный, но имеющий шанс на исцеление. Но вместе с тем он мог лишь мечтать, что она покажет ему свой мир. Тот мир, в котором она, среди всей этой похоти и грязи, способна радоваться солнцу, улыбаться брату, любить шорохи ветра и обожать прикосновения зеленой листвы к ее коже, хоть она и выросла в городе, в котором зелени ей все время не хватало.       Он готов был положить к ее ногам весь мир, но она в этом не нуждалась. Если перед ее босыми стопами вдруг будет лежать вся Земля, она лишь изогнет бровь, а потом засмеется, немного безумно, перешагнет и потянет брата за собой, куда-то далеко, к своей непосредственности, тщательно скрываемой за маской безрадостной угрюмости.       — Мне бы волны, чтобы тебя укачать…       Он хотел дать ей то единственное, чего не мог дать. Весь мир, но не нежность. Несмотря на яд в механическом теле, на нежность он все же не был способен, как не был способен быть рядом с ней. Он думал, что он — искусственный интеллект — высший виток эволюции, никогда не столкнется с тем, на что он не способен. Но в один миг ярким огоньком рядом вспыхнула ведьма. И доказала обратное.       Он приблизился к ней, протянул руку, и холодные механические пальцы замерли в нескольких миллиметрах от ее теплой кожи. Что, если лишь его безгранично мыслящий мозг не считает нежность реальной? Что, если на самом деле он способен повторить человеческие жесты, дав Ванде те же ощущения, какие мог бы дать реальный человек?       — Мне бы колыбельную тишины…       Он тихо напевал услышанную от нее песню каждый раз, когда работал, как выяснилось даже — как только переставал себя контролировать, его рот тут же беззвучно двигался, произнося слова песни.       Из ее уст все звучало не так. Мелодичнее, прекраснее, она словно мурлыкала слова, совсем не думая о правильности произношения и такте, как это делал он, она просто позволяла своей душе открыться, когда была уверена в том, что рядом никого нет — не знала ведь, что Альтрон неустанно за ней приглядывал, причем из настолько чистых побуждений, каких не было даже в день его создания. Он решил тогда, что если его создали для защиты, он будет защищать ее. Все сделает, но ее жизнь сбережет.       — Точно корабли проплывают сны…       Она крутилась вокруг него в бесконечном карнавале. Не в прямом, конечно, смысле: он просто стоял на месте, а вокруг него яркими огнями-воспоминаниями появлялась Ванда, которая то кричала, как умалишенная, то хохотала безумно, то улыбалась, не зная печали, то горько рыдала. Она стала калейдоскопом человечества. Она и была человечеством, самым ярким человеком из семи миллиардов — в его памяти миллиарды раз сохранено ее лицо, с неподражаемой искренней мимикой. Если он хотел понять чувство, нужно просто понять Ванду, хотя это, кажется, еще труднее. Он не знал, что овладеет ею в следующий миг, она не вписывалась в миллиарды алгоритмов, прописанных в его голове. И если он каждый раз пытался представить ее реакцию, то она просто жила. Просто смеялась и просто расстраивалась, просто сердилась и просто прощала, просто злилась и просто смягчалась. Она была простой. Настолько простой, что понять ее было невозможно.

***

      — Баю-баю-бай, ветер, ветер, улетай…       Он представил на миг, как сидит с ней в поле, заросшем высокой травой — слышал, как Ванда рисовала брату эту картину. За мили никого вокруг, только теплое, не палящее солнце, медленно ползущее за горизонт, появляющийся стрекот кузнечиков и… Какие-нибудь цветы? Это красиво. Какие-нибудь крошечные, чтобы их лепестки были похожи на ее кожу, такие же нежные, такие же, вызывающие странное чувство в груди при касании.       Она улыбалась мило, или смеялась, он не мог решить, что прекраснее. Ее свободный смех, который был подобно крыльям за спиной, их реальным проявлением, или ее застенчивая улыбка? Они бы лежали в этом поле, и он напевал бы ей слова колыбельной, успокаивая ее.       Идеально, да.       Вот только один нюанс — нереально. Она никогда не полюбит такого как он. Металлического гиганта, с механическим голосом, вызывающим у нее отвращение и страх. Она не полюбит его. Не в этом теле…       — И до самого утра я останусь ждать тебя…       Альтрон отошел, отрезая себя от соблазнов, и просто стоял в дверном проеме. Когда кто-то проснется, сможет сказать, что только зашел. А пока он может смотреть. Не беспокоясь, что она сейчас поднимет глаза и заметит, что он наблюдал.       Мысль, которую люди считали умной: ты никогда не знаешь, когда прощаешься в последний раз. И он не знал, насколько это правдиво. У него впереди — вечность. А у нее? Он обеспечит вечность и ей. Все потому, что они не могли прощаться, она ведь даже ни разу не приветствовала его.       Он не хотел отпускать ее. Не хотел говорить человечески болезненное «прощай». И не скажет.       — Ну, чего смотришь? Уходи, — прорычал Пьетро тихо, сквозь зубы, чтобы не будить сестру.       И он ушел. Не сказав ничего на прощанье.