Танец с белым хаори

      В голове играла тоскливая мелодия сямисена. Удар по струнам. Долгая пауза. Мазки звуков витали тяжёлыми пятнами вокруг зеленоватых тонов комнаты, погружённой во мглу. Дневной свет неохотно проникал в помещение, прекрасно понимая, что мешает чужой неспешной печали. Ничего в теле болеть уже вроде бы не могло. Спустя столько то лет.       Шинске размеренно шагал по комнате, прикрыв правый глаз, не выпуская трубки изо рта. Табак уже давно горчил, от него горло саднило и хотелось выплюнуть свои внутренности. Такасуги бы с радостью выдернул себя из своего тела, лишь бы не быть здесь.       Воспоминания любили уходить и меркнуть, вырезать кадры из плёнки, обрабатывать её химикатами, засвечивать, уничтожая изображения. Копий нигде не достать. От настоящих когда-то чувств остаются лишь слова. Он боялся вспоминать улыбку сенсея. Мудрую, светлую, добрую до колик в сердце. Чем чаще он бы призывал это воспоминание, тем сильнее бы забывал.       Поздно. Осталось лишь слово: улыбка.       А от Шоё сенсея у него осталось его белое хаори. Светлое, как и всё, что было связано с ним.       Такасуги делал шаг вперёд, назад, ещё назад. Только в пространстве, не во времени. Он боялся ещё сильнее тревожить воспоминания. Медленный танец в душной тёмной комнате. Стоило покрепче закрыть глаз, и вот он уже чувствует тепло тела, нагретый воздух, выдыхаемый Ёшидой. Ладонь мужчины в его ладони, вторая рука Шинске придерживает сенсея за спину. Танец продолжается.       В какой-то момент ему до головокружения хочется открыть глаз и посмотреть в лицо сенсея. Что он увидит на нём: осуждение, грусть, покой? А может, он наконец снова получит ту согревающую и снимающую боль улыбку. Такасуги скажет, как он почти сверг сёгунат, как он был террористом и проливал кровь, но это уже не важно, ведь улыбка искупляет грехи. Если он заслужит прощение, то никакие дела в этом мире больше не будут его держать. Он уверен, вполне справятся без него. Он хочет лишь вот так неспешно танцевать с сенсеем, слышать его мягкий голос, обнимать Шоё и чувствовать себя нужным.       Такасуги открывает глаза.       В руках лишь белое хаори, а из комнаты улетучилось всё тепло. Обжигающее осознание клеймит позором позволившего мечтать. Моё тело – это клетка, Которая удерживает меня от танца С единственным, кого я люблю.