Паук и бабочка: и станут двое одним

ЭДИТ Я - бабочка, трепещущая в последних предсмертных содроганиях, пожираемая заживо. Острые жвала вгрызаются в мое тело, они неутолимы, ненасытимы, их ничто не может остановить. Они все-таки добрались до меня. Муравьи... Это проявилось едва ли не сразу по нашему с Аланом возвращению в Америку. Сперва меня мучили ознобы, я металась в постели, натягивала на себя все одеяла, которые могла достать, закутывалась в них, как в кокон. Ничто меня не могло согреть. Алан пичкал меня какими-то успокоительными, утверждая, что это мое состояние почти нормально после перенесенного нами ужаса, что так мое тело избывает пережитое. Милый Алан, он и сам был еще слаб после своей раны, но ходил за мной как нянька. Он говорил, что винит себя за то, что вообще допустил весь этот кошмар. Я могла только слабо улыбаться - ну как бы он вылечил меня от той слепоты, которая овладела мной после первой же встречи с Томасом? Эту слепоту называют любовью... По возвращении в Нью-Йорк мой дом стал прибежищем сонма врачей, они стекались к нам, сами черные как муравьи, с напоминающими жвала усами и твердыми холодными пальцами. Их пальцы ощупывали мое тело - так муравьи исследуют жертву, прежде чем впиться в нее жвалами. Ощупывали пятнышки цвета кофе с молоком, которые появились сперва на спине, а потом расползлись по всему телу. Я чувствовала, как они расползаются, чувствовала топот крошечных ножек, переползающих по моему телу, и то, как потом эти ножки превращались в остренькие иголочки и пришивали пятно к моей коже. Пятно, сказала я? Нет, нет - это воронка, через которую муравьи высасывают из меня соки. И я знаю, кого питаю - ее... Люсиль. Это она приходит в мои сны, со своей кровавой улыбкой, с раскроенным черепом, из которого сочится сукровица. Она жаждет меня. Она всегда жаждала меня. И Тома. Она пожирает все и всех, до кого может дотянуться. Она едва не пожрала Алана, еще тогда, до моей свадьбы. Я же видела, как она стояла рядом с ним, как поглядывала на него! Когда-то в детстве я забиралась в отцовскую библиотеку и буквально проглатывала все книги, до которых могла дотянуться, влезши на стремянку с обитой крашеной кожей площадкой на верхушке. Однажды в мои руки попалась книга о насекомых с прекрасными иллюстрациями. На одной из картинок был изображен огромный паук, пожирающий паука поменьше. "После исполнения пауком сладостного долга самка съедает своего супруга", - стояло под картинкой. И я словно наяву услышала отвратительное лязганье челюстей, противное хлюпанье, с каким паучиные ядовитые жвала вгрызлись в плоть существо одного с собой племени. Я поняла, что ненавижу насекомых. Наверное, следовало бы возненавидеть заодно и людей. Люсиль была паучихой, отвратительной и прекрасной черной паучихой, затянувшей в свои сети и Томаса, и меня, и многих других. Она не смогла затянуть Алана и от этого возненавидела меня. Потом я отобрала у нее Томаса - и за это она возненавидела меня еще больше. Паучиха... По ночам паучиха вползает в мою спальню. Одурманенная успокоительными, я не могу сопротивляться, когда черные паучьи лапы касаются моей кровати, сдергивают с меня одеяло. Я лежу неподвижно, когда круглое тело громоздится на меня и медленно выдавливает из меня жизнь. "Все могло быть совсем не так... - шепчет она, - если бы ты не была столь глупа и любопытна - все могло окончиться совсем не так". Я дергаюсь, трепещут мои хрупкие крылья и руки тяжелы, как будто к ним привязали гири по стоуну каждая. У тебя нет крыльев, Эдит. Нет у тебя крыльев, забыла? Если и были - муравьи сожрали их. Все могло быть совсем не так - она была прекрасна, когда собиралась убить меня. Ее тонкий стан в полупрозрачном муслине, она была крещена кровью всех, кого убивала, и я замерла тогда перед ней... Чем, как ни безумием, одолевающим меня недугом была борьба с нею? Гнусный нож, гнусная лопата... Я должна была позволить ей все. Последним у меня был этот немец с непроизносимой фамилией. Ре... Рек... его фамилия клацала надо мною, как голодные челюсти, пожирала меня. Он паталогоанатом - мне любезно сообщила о том мама Алана. Пожалуй, пригласить его было правильным. Он долго расспрашивал меня о матери и ее смерти. У него сделались глаза жука, когда он узнал, что мать похоронили в закрытом гробу. Не знаю, расползались ли по телу матери те же пятна, которые сейчас растут на моем теле - сперва плоские, цвета кофе с молоком, потом темнеют, грубеют, вспухают над кожей и заживо пожирают меня. Немецкий доктор уверен, что у нее была та же болезнь, что и у меня сейчас. У немецкого доктора глаза жука-могильщика, он не преминет забраться в самый гроб, чтобы проверить, были ли у матери те же пятна, что и у меня. Пусть забирается. Она ждет его там - ее черные длинные пальцы сомкнутся на его шее, и она парализует его ужасом. А может, все будет не так. Может, немецкий доктор сам пожрет ее, как жук-могильщик дохлую крысу. Иногда мне кажется, что доктор превращается в большого жука прямо передо мной, скручивает меня и откладывает личинку прямо в складки моей юбки. Алан вчера уехал. Сказал, что это важно для моего исцеления. Мне все равно. Со мною моя черная паучиха, она впивается в мои кости и высасывает их, делая мягкими. Высасывает меня изнутри. Я бескостна, я изгибаюсь, как червь, как улитка. А она улыбается мне, улыбается своим кровавым ртом, алым, как глина поместья Аллердейл. Надо будет сказать Алану, чтобы стенки гроба пропитали чем-нибудь, чем травят жуков. Меня похоронят в закрытом гробу, как мою мать. Никто не должен добраться туда, кроме Люсиль и Томаса. Люсиль поделится с Томасом, она добрая. АЛАН Три года - большой срок. Он истирает лишнее, уничтожая воспоминания, которые ничего не значат. Я уже не помню, какое платье было на Эдит, когда она танцевала тот роковой вальс. Наверное, какое-то необычно привлекательное, судя по тому потоку негодования, который заочно обрушила на бедняжку моя мать. Я не помню, каким взглядом смотрела Люсиль, когда приказывала добить меня. Помнится что-то сродни какой-то античной статуе - Мщения, например. Тоска истерла эти воспоминания, оставив лишь нужное. Важное. Твой непроницаемо-отчаянный взгляд, каким ты окинул зал, готовясь пригласить Эдит на вальс. Это был мостик. Взгляд-мостик - мы с тобой перекидывали этот хрупкий, почти игрушечный мостик через дали светской гостиной, парадного стола, через обитый цинком стол с телом убитого тобой человека, через опускающийся в могилу его гроб. Взгляд-мостик - слишком поэтичное сравнение для обыкновенного врача. Будь я менее рациональным человеком, непременно заболел бы нервным расстройством - неврастенией или чем-то подобным. Нет, не от пережитого - в конце концов, преступления есть явление хоть и ужасное, но, к несчастью, обычное. А вот от мыслей, которые не мог изгнать, от страсти, от которой не мог избавиться - определенно заработал бы нервное расстройство. Хорошо, что нервы у меня крепкие, избавляет от необходимости принимать бром или срочно ехать на воды. Вместо этого я еду к тебе. Это оказалось проще, чем я думал. И сложнее. Потому что тебя закопали в ту самую красную глину. И все, что осталось мне - твоя печальная тень. Эдит напрасно думает, что я не видел тебя. Я видел тебя еще лучше, чем она. Потому что каждый момент, который был у нас, впечатался в мою память надежнее, чем университетские лекции по патологической анатомии. Каждый взгляд, каждое, пусть и самое невинное прикосновение. Вот ты зажигаешь свечу, твои пальцы сжимают ее вместе с пальцами Эдит. Мне чудится в этом какой-то ритуал, что-то мистическое. Впрочем, что мистического может быть в простом желании показать себя. "Я лучший. Я первый, и эта самка - моя". Это очень по-человечески, очень по-мужски. Вот ты подходишь ко мне с ножом в руках. "Куда... бить?" Мои окровавленные пальцы обхватывают твои. Кожа у тебя холодная, холоднее рукоятки ножа, которую ты сжимаешь. Ты ударил - с дозированным усилием профессионального убийцы и хирургической точностью. Это как вырвать засевшую занозу, думал я, обвисая на твоем плече, пока мы спускались в клетке подъемника. Не знаю, понял ли ты мои мысли - наверное, понял, потому что почти нежно обнял меня за плечи и прижал к себе. От тебя шла прохлада и легкий запах мяты и еще чего-то тонкого и горьковатого, словно ментол или карандаш от мигрени. Меня бил озноб, но когда ты обнял меня, все вдруг прошло. "Все еще мерзнешь?" - спросил ты, ведя меня по какому-то подвалу. Нет, хотел сказать я. Нет. Мне было бессовестно хорошо, я совсем перестал дрожать. Тепло и уютно, будто мы оба сидели у камина с бокалами шерри. Но сказать я ничего не успел - ты вдруг потянулся ко мне, на секунду прижался к боку, запечатлевая оттиск своего тела, и так же прижался губами к моему лбу. Будто заявляя право собственности. Не стоило, право, Том - ведь и без того я... Теперь я знаю, что время пришло. Путь через Атлантику не займет много времени. Фриц обещал присмотреть за Эдит - ее случай интересует его с профессиональной точки зрения, он собирает материал для работы по фибромам и нейромам. Он будет с ней заботлив как нянька, к тому же в ее случае он Эдит гораздо более полезен, нежели я. Впрочем, все это пустые оправдания - даже если бы Фридрих не остался с нею, я все равно отправился бы в Британию. К тебе. Твое тело лежит в красной глине на глубине шести футов. Но это совершенно неважно. Я найду способ быть с тобой, Томас. **** Здесь давно уже ничему не удивлялись. Если уж даже изобретательские затеи баронета Шарпа не смогли всколыхнуть это захолустье... Возвращению доктора-американца, приезжавшего три года назад, не дивились так же. Да и некому было удивляться. Почтмейстер на станции дилижансов недавно сменился, а остальные Алана МакМайкла особо не запомнили. Старый же слуга поместья Аллердейл доживал свой век в больнице для умалишенных. В само поместье никто не ходил, местные старались избегать его. И уж конечно никто не заметил человека, поднимающего плиту в старом фамильном склепе Шарпов. **** Бесплотная рука тянется, тянется к нему. Алан закрывает глаза, подаваясь в обволакивающий его туман. В запах мяты и ментола - знакомый и будоражащий все чувства, каждую клеточку тела. И кажущуюся бесплотность, оборачивавшуюся телесностью, лишь стоит коснуться его кожи, обнять, притянуть к себе. Это он. Это его живая и единственно необходимая сейчас Алану прохлада. Это его пальцы помогают дрожащим рукам Алана справиться с непослушными пуговицами, расстегнуть жилет, рубашку и брюки. Это его губы клеймят грудь, шею и плечи Алана, заставляя стонать. И это его лицо Алан сейчас сжимает ладонями - безумно боясь, что вот сейчас в ладонях окажется бесплотная пустота. Но нет, нет, в ответ на страх во взгляде Алана следует мягкая успокаивающая улыбка. И можно забыть, что ты мужчина, что ты вообще человек. Ты сейчас - просто дух, такой же дух, как и он. Неясно, плотский или бесплотный, неясно, живой или мертвый. Неясно - и не важно. Потому что он становится тобою, а ты становишься им. И вы, внезапно лишившись кожи, тела и, наверное, даже души, сливаетесь в этом тягучем блаженстве, горьковатом как миндаль, как запах цианида от губ отравленного. И двое становятся одним. **** Поднимавший плиту склепа человек не знал, что держать зажженную свечу вместе с кем-то может быть небезопасно. Так же как сжимать чужую руку, наносящую тебе кажущийся необычайно милосердным удар ножом. И уж конечно ни за что не стоит позволять ставить себе на лоб каинову печать поцелуя. Тот, кто делал это, знал, что делает. Пусть думает глупенькая девочка, что с кошмаром ее прошлого покончено - тепло свечи ее жизни теперь греет его. Ток ее жизни вливается теперь в его тело. Пусть честный влюбленный доктор думает, что его спасали. Что его любили - тело доктора теперь будет его телом. И пусть единоутробная сестра киснет в красной глине с сердцем, пронзенным остро отточенным деревянным колышком. Он обо всем позаботился. *** Спустя две недели неприметный американский доктор уезжал из Аллердейла - один, как и прибыл. Ненаблюдательные служащие не заметили, что он как-то вытянулся, стал худощавее и в движениях появилась несвойственная ему прежде хищная грация. Никто этого не заметил. А чтоб и дальше не замечали, думал тот, кого считали доктором МакМайклом, следует уехать. Подальше. Хартум, например, прекрасно подходит. Из записок доктора Фридриха фон Р-на, профессора Страсбургского университета. Наблюдения за состоянием фроляйн Эдит К. дает более вопросов, нежели ответов. Фибромы и нейромы на ее теле формируются гораздо скорее, чем во всех ранее наблюдаемых мною случаях. Иногда мне кажется, что они растут у меня на глазах. Костная ткань также подвергается странной трансформации - она становится мягкой и эластичной, подобно каучуку. Больная галлюцинирует, периоды ясного сознания становятся все более краткими. Наблюдается также сильное истощение и изъязвление кожных покровов и слизистой. Это, а еще тот факт, что болезнь манифестировала во взрослом возрасте пациентки, ставит случай фроляйн К. в ряд крайне нетипических проявлений описывамого заболевания, несмотря на мою первоначальную уверенность в том, что оно носит наследственный характер, как я мог заключить из описания симптомов, проявившихся у ее матери. Имей я склонность к поэтизированию того, что вижу, я бы сказал, что болезнь будто высасывает фроляйн К., как паук высасывает пораженную его ядом бабочку, оставляя лишь пустую оболочку.