brighter and warmer

      Луи выходит из дома и лениво бредет на остановку, пиная мелкие камешки носками потрепанных кед. Солнце ярко светит в глаза, лениво перебирает пряди челки прохладный весенний ветер, набухают почки на деревьях, — и боже, Луи так не хочет идти в колледж. Ненавистное место все ближе и ближе, ноги словно наливаются свинцом, и парень не выдерживает — ныряет в узкий переулок. Впереди маячит остановка, Луи ускоряет шаг, чтобы не пропустить какой-нибудь /какая разница, где прогуливать, верно?/ автобус. Судьба, видимо, благосклонна к обаятельным голубоглазым прогульщикам, потому что как только Луи садится на лавочку, около него, скрипя тормозами, останавливается пустая маршрутка. Томлинсон запрыгивает внутрь, проходит к самому заднему сиденью, спотыкается о чьи-то длинные ноги — и тут в его грудной клетке, прямо там, где сердце, что-то стонет, трещит и ломается /новые горы, тонущие корабли и первый плач младенца/. У окна, сверкая голыми коленками сквозь дыры в джинсах, сидит самый прекрасный /человек? лесное божество? олененок Бэмби?/ парень на свете и аккуратно жует банан. — Ох, извини, ты об меня споткнулся? — медленно говорит незнакомец, и черт, его голос сладкий и тягучий, как расплавленная карамель, и Луи хочет закричать, запеть или заплакать, а может, все вместе. — Нет… Да… Забудь, все в порядке, — ошеломленно лепечет Томмо, теребя край футболки, и, наконец, садится напротив очаровательного паренька, чтобы разглядывать его, скосив глаза. Ох, как он был хорош! Повязка на длинных темных кудрях, зеленые глаза /весенняя листва и свежескошенная трава/, ямочки на щеках и острые голые коленки. Все вокруг залито светом, и нет, это не солнце, это чертов хипстер с длинными ногами.       Маршрутка останавливается, и парень уходит, а Луи хочет закричать — /стой, куда же ты!/ — но в горле застыл ком, а язык прилип к нёбу, и Луи, он просто кивает вслед. В его груди разверзлась черная дыра, что-то неприятно колет в желудке, и парень абсолютно несчастен — его сердце унес лесной олененок в обличье греческого бога. Томлинсон достает из кармана телефон и набирает давно знакомые цифры. — Зи, ты дома? А у тебя еще осталась та бутылка виски?       Через час Луи находит себя на кухне Зейна — абсолютно пьяным и, кажется, плачущим. — Ты не понимаешь, Зи, не понимаешь! Он, наверное, собирает нектар по ночам или оставляет блестки на подушках детей, или поит молоком котят. Я такой дурак, я не спросил его имени, я не взял его номер, я полный идиот! — пьяно бормочет Луи, а Зейн лишь тяжело вздыхает и открывает новую бутылку: он слышит это уже в миллионный раз. Случай тяжелый.       Томлинсон приходит домой, швыряет портфель в стену и падает на кровать. Его мама бесшумно заходит в комнату и садится рядом. — Мам, почему так больно? Почему в книжках все совсем по-другому, мамочка? — тихо всхлипывает Луи, и если бы кто-то из его знакомых увидел его сейчас, он бы не узнал заводилу Томлинсона и наверняка бы рассмеялся. — Мы не в книжках, сынок, — шепчет женщина и гладит дрожащую спину. — В жизни всегда сложнее, — гаснет свет, скрипит половица, и Луи остается совсем один.       Утро встречает парня головной болью и слезами в уголках глаз — этот чертов хипстер по-прежнему занимает все мысли. Луи совершенно точно не собирается идти в колледж — /плевать/ — снова сворачивает в знакомый переулок и полтора часа ждет ту же самую маршрутку. Солнце больше не светит, ветер больше не ласковый, и вообще — Луи зол. Парня нет ни на переднем сиденье, ни на заднем, ни в середине — вообще нигде. Луи собирается выйти на следующей остановке, но тут появляется он. Томлинсону кажется, что он слышит нежную музыку, а в воздухе летают цветы и пузатые карапузы со стрелами /Зейн предупреждал, что не стоит открывать эту бутылку/. Парень неуклюже проходит в самый конец и, о чудо, плюхается рядом с Луи. — Привет, — тянет незнакомец. — Я Гарри, — Луи пожимает большую ладонь, называя имя, а внутри взрываются фейерверки и расцветают розы. У лесного божества есть имя, и оно невероятно-чудесно-хрустяще прекрасное.       Через пятнадцать минут Луи и Гарри болтают, как старые друзья, и Луи узнает, что у Гарри есть собака Шегги /кто вообще так называет собак, Хаз?/, его фамилия Стайлс, и он живет один в прелестном домике с зелеными занавесками. — Ну, пока, Луи, увидимся, — весело говорит Гарри и уходит. А Томмо хочет плакать и лезть на стены — он снова не взял номер телефона.       Декан все же позвонил маме, так что Луи теперь ходит в колледж — ему действительно не везет. Уже неделю парень ждет на остановке, водитель маршрутки уже здоровается с ним и дает больше сдачи, чем положено, но Гарри до сих пор нет. — Послушай, Лу, может, он ездит только по утрам, или днем он ездит на автобусе. Он не избегает тебя, Луи, с чего бы? Ты прекрасный парень, умный, смешной и красивый… Что?! Я не стал бы тебя целовать, — каждый день тараторит в трубку Зейн, но дыра в груди и не думает затягиваться — Луи все так же больно.       Однажды Томлинсон видит в толпе прохожих длинные кудри, и он бежит и кричит, как раненый лебедь, а люди смеются и вертят пальцем у виска. — Гарри, Гарри, Хазза, привет! — Томмо толкает кудрявого и с ужасом понимает, что это не Гарри. — Ох… Простите, простите, извините, — бормочет Луи и пятится назад.       Луи видит Гарри в свежей листве, солнечных бликах на стеклах машин и воздушных шариках — мир такой прекрасный, но мир не кудрявый парень с собакой Шегги.       Теперь у Зейна дома всегда есть виски, пицца и Луи. — Да ты просто одержим, Лу, тебе нужно к врачу, — в ужасе шепчет Зейн, вспоминая номер психиатрической больницы. — Он нужен мне, Зи, нужен, понимаешь? — бессвязно скулит Луи, а Зейн клянется, что достанет номер этого чертового Гарри.       Через три дня Луи приходит смс от Зейна. «Повеселись», — пишет друг, а Томлинсон дрожащими руками набирает номер. — Привет? — удивленно раздается из динамика, и солнце снова светит, а птицы поют. — Эм, Гарри? Привет, это Луи. Ну, помнишь, Луи из автобуса, ты назвал меня Бу и сказал, что я похож на мишку, — Томмо дрожит, как новорожденный щенок, и его кожа покрылась мурашками. — Да, конечно я тебя помню, Бу. Я искал тебя, знаешь? — лед треснул, текут ручьи и слезы из глаз Луи. — Может, встретимся? Погуляем? В парке, ну, знаешь, там продаются шарики в форме цветочков и сладкая вата, тебе понравится, — тараторит Гарри, а Луи готов идти за ним в любой парк мира.       Они встречаются через три дня, Гарри влетает в объятья Лу, и как будто паззл собран, сердце вернулось обратно в грудную клетку, а Зейн облегченно вздыхает и убирает пыльные бутылки в подвал. Они гуляют каждый день, переписываются и отправляют смешные селфи, а в груди Луи уже расцвел настоящий сад, где пахнет яблонями и горячим шоколадом /пахнет Гарри/.

***

— Сегодня месяц, как мы познакомились, Лу, — хитро улыбается Гарри, Луи вздыхает и улыбается в ответ, а в его груди поднимается волна нежности. — Я приготовил тебе подарок, закрой глаза, — Луи закрывает /ох, конечно же он подсматривает/ и чувствует теплое дыхание на своей щеке, а затем шероховатые губы и холодный нос. — Что ты делаешь, Хаз? — смеется Луи, а бабочки у него в животе водят хороводы. — Тебе не понравился мой сюрприз? — огорченно вздыхает Гарри, в его глазах, кажется, появляются слезы. Что-то щелкает внутри, и Луи стремительно наклоняется. Их губы идеально подходят друг другу, рука Гарри так хорошо лежит на волосах Луи, и они категорически отказываются друг друга отпускать /не в этой жизни/.       Больше нет никаких Гарри и Луи, есть только ГарриЛуи, потертые банданы, собака Шегги и старая гитара, найденная в сарае. Теперь мир Луи замкнут на Гарри, теперь он ярче и теплее.