Вмешательство

      <i>До Одиннадцатого мы добрались только под вечер. Стояла довольно-таки тёплая для конца октября погода. А если сравнивать с Двенадцатым, так вообще жарища. Если сейчас у нас с трудом можно найти дерево, на котором до сих пор остались листья на ветвях, то тут всё зеленеет. По размерам этот округ превосходит мой в несколько десятков раз, да и вообще является самым большим по площади территории. Состоит он по сути только из гигантских полей, пастбищ и садов, окружённых двухметровым забором, который постоянно находится под напряжением, а через каждые сто - двести метров стоят наблюдательные вышки. Все жилые строения находятся где-то в середине, и окружены уже бетонной стеной, навскидку, метра четыре высотой, с колючей проволокой по верху. Да, тут не как у нас, на охоту не сходишь и за забор не вылезешь даже. Если верить тому, что рассказывала мне о своём родном округе Рута, то здешние власти даже таких вещей, как чёрные рынки, не допускают, а за съеденный во время уборки урожай вообще можно пулю в голову без разговоров схлопотать. Так что вероятность голодной смерти здесь не ниже, а наоборот выше, чем у нас. Но зато работа более безопасная.       По прибытию на станцию нас сразу же предупредили о том, что в этом округе в последнее время стало крайне неспокойно. Участились массовые стычки с миротворцами, обеспечивающими "порядок и безопасность" здесь, практически каждый день можно услыхать одиночные пистолетные выстрелы, а иногда даже автоматные очереди. На перроне нас уже ждали. Но это были не журналисты со всевозможными камерами, как ожидалось, а хорошо вооружённый механизированный отряд миротворцев.       Увидев нас, от ровного строя отделился один солдат и быстрым шагом направился к нам.       - В связи с народными волнениями в этом Дистрикте нам приказано сопровождать вас для обеспечения безопасности, - отчеканил басом он. Увидеть его лицо не было никакой возможности из-за шлема, который его полностью закрывал, а на месте глаз стояло специальное тонированное стекло чёрного, словно очищенный уголь, цвета.       - Какие-либо возражения имеются? - готова поспорить, он усмехнулся, говоря эти слова.       - Нет, никаких. Делайте, что должны, - первым дал ответ старый ментор.       - Идите к машине, до места вас довезут, - указал миротворец на один из серых грузовиков, припаркованных поодаль, и пошёл сказать пару слов своим подчинённым, убедившись в том, что все данные им указания в чёткости выполняются нами.       - Похоже, здесь действительно всё серьёзно, - прошептал Пит, кивая на миротворцев с автоматами в руках, тихо, чтобы только мы могли его слышать, дождавшись, когда командир отошёл на достаточно большое расстояние от нас.       Спустя десять минут мы уже были на месте. Поездку на миротворческом броневике никак нельзя назвать приятной, хотя бы по той простой причине, что нас везли, словно заключённых под конвоем, при этом однозначно намекнув, что за неподчинение приказам вполне можно схлопотать пулю в голову.       За время нашей довольно-таки продолжительной поездки я успела насмотреться на местные ландшафты, так как железнодорожная станция, к которой подошёл наш поезд, находилась за "забором", а жилой район - посреди ограждённой площади. На полях в это время никого не было.       Примерно через пятнадцать минут пути мы были перед местным домом правосудия. Он было абсолютно такой же, как и у нас, только белее (всё-таки вездесущей угольной пыли здесь не наблюдалось). Здесь нас и встретил мэр округа. Звали его Михель Стоун. Сам он - пожилой человек лет пятидесяти: невысок и слегка худощав; одет в деловой костюм тёмно-синего цвета поверх белоснежной рубашки. Но при всём этом нельзя было сказать, что одежда на нём была новой: потёртая, в особенности кожаные туфли. По-видимому, эта одежда использовалась им годами, но, судя по всему, только на особые праздники, иначе уже давно бы пришла в негодность. На покрытом морщинами лице сияет улыбка, но вот глаза... Глаза выдают своего владельца, в них видна усталость и некая обеспокоенность. Всё происходящее ему явно не нравится, это хорошо просматривается, когда он бросает беглые взгляды на собирающихся на площади перед зданием людей.       Познакомившись с мэром одиннадцатого округа, наша компания отправилась внутрь здания готовиться к предстоящему выступлению. И, конечно же, в такой напряжённой ситуации наша Эффи не могла не упомянуть в первую очередь о том, что у нас осталось всего каких-то жалких пятнадцать минут на все приготовления. После того как наши "телохранители" соизволили оставить нас на в одиночестве, проводя до небольшого зала, который был выделен нам до выступления для наших нужд.       - Ну что, детишки, ситуацию, в которую мы попали, вы, надеюсь, осознали, - начал ментор, усевшись на потрёпанное временем кресло, перед которым стоял небольшой деревянный столик, с лежащей на нём белой папкой с бумагами. Затем достал из-за пазухи флягу и, сделав из неё глоток, продолжил, дождавшись наших утвердительных кивков. - Мне тут кое-что передали, - сказал он, взяв из лежащей на столе папки бумаги. - Вот тут написана ваша речь, так что вам не нужно ничего сочинять. Ваша задача заключается лишь в том, что вы должны их прочитать, держите, ознакомьтесь, я, кажется, ещё сразу после ваших игр передавал вам подобные "сочинения", поэтому затруднения у вас они не должны вызвать. - Эбернети передал записи Питу в руки. - Но не всё так плохо, как кажется на первый взгляд. Мне удалось узнать, что в связи со сложившейся обстановкой, как только мы закончим выступление, наши "архаровцы" должны будут обеспечить наш скорейший отъезд. Пробудем мы здесь всего один или, в худшем случае, два часа, но это, сразу говорю, скорее всего не случиться. Так что, побыстрей толкайте вашу речь, и мы уходим на "перерыв" размером в ещё один день, - после этого ментор сделал ещё пару глотков из своей фляги.

***

      Как только мы вышли на деревянный помост, с площади начали раздаваться бурные аплодисменты, но, в отличие от капитолийцев, местные вели себя гораздо более сдержано, не было ни воплей, ни свита. На противоположной стороне площади стояли ещё два помоста равного размера, но поменьше, чем наш. На них по традиции стояли члены семьи погибших трибутов. Со стороны Цепа сидят ссутулившаяся старуха и крепкая, мускулистая девушка — сестра, судя по возрасту. А по левую руку от них... Родные Руты. Я была не готова увидеть ее семью. Родителей, еще не оправившихся от горя. Пятерых младших ребятишек, так похожих на мою покойную союзницу. Те же стройные, легкие тела, то же сияние в карих глазах. Они удивительно похожи на стаю черных птичек.       Овации умолкают, и мэр начинает свою ежегодную речь, которую, наверное, уже все знают наизусть, ведь из года в год меняются только имя победителя и номер его родного дистрикта. В это время две девочки лет семи-восьми вручают нам по огромному букету цветов и быстро покидают сцену. К этому моменту Стоун уже окончил свой монолог и тем самым передал слово нам. Мы с Питом на пару начинаем чеканить заученный наизусть текст. После этого пекарь должен был сказать несколько заключительных слов со своей заготовленный напоследок карточке, и всё. Его рука уже ухватилась за край листка, что лежал у него в кармане, но тут его взгляд упал на тех, кто стоял по ту сторону площади. После чего он, напрочь забыв про свою шпаргалку, начал говорить чисто от себя — простыми, берущими за душу словами. Рассказывал, как Рута и Цеп пробились в последнюю восьмерку, как спасали мне жизнь — а, стало быть, и ему. И что мы теперь в неоплатном долгу. Внезапно запнувшись, Пит прибавляет кое-что, чего уж точно не было на бумажке. И не могло быть.        — Понимаю, это ни в коем случае не восполнит ваших потерь, но мы решили отдавать пострадавшим семьям часть нашего с Китнисс выигрыша, месячную выплату, — ежегодно, пока будем живы.       Кто-то невольно ахает. В толпе поднимается ропот. Такого еще никогда и никто не делал. Даже не знаю, законно ли это. Пожалуй, Пит тоже не знает, вот и молчал до поры до времени. Родственники Руты и Цепа смотрят на нас округлившимися глазами. Потеря близких людей навсегда изменила их жизнь к худшему, однако этот подарок означает перемены. Месячная доля выигрыша — на такие деньги семья может целый год кормиться. Пока мы живы, им уже не придется голодать.       После этих его слов я бросаю удивлённый взгляд на Мелларка, тот отвечает грустной улыбкой. Успокаиваю себя мыслью, что всё могло закончиться гораздо хуже. А таким образом получается, что он даже помог людям, кроме того создал ситуацию, в которой я могу напоказ проявить свои нежные чувства к нему. Порывисто поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать своего мнимого возлюбленного, — и на сей раз никто но упрекнул бы меня в неискренности.       После этого мэр выступает вперёд и протягивает нам памятные таблички. Церемония подходит к концу. Я уже хотела развернуться и уйти, но неожиданно поймала на себе взгляд маленькой девочки, сестрички моей бывшей союзницы.       Она смотрела на меня своими голубыми, как небо глазами. Этот взгляд... Несмотря на добрые вести, ее глаза не сияют от счастья. Наоборот, в них немой укор. Должно быть, за то, что мне не удалось спасти Руту.       Или нет. За то, что не поблагодарила ее.       Меня словно окатывает холодной водой. Девочка права. Как я могла безвольно стоять, будто язык проглотила, предоставив говорить одному Питу? Если бы победила Рута, она бы не промолчала. Вспоминаю, как там, на арене, я обложила ее цветами, чтобы эта смерть не прошла незамеченной. Открещусь от нее сейчас — и все насмарку.       — Погодите! — я выхожу вперед на негнущихся ногах, прижимая к груди табличку. Время, отведенное для речей, истекло, но мне обязательно нужно что-то сказать. Сегодняшнего молчания не искупят никакие деньги. — Погодите, пожалуйста.       Слова льются сами по себе, точно давно уже ждали своего часа,       — Хочу поблагодарить трибутов Одиннадцатого дистрикта, — начинаю я и поворачиваюсь к двум женщинам справа. — Мы с Цепом поговорили всего лишь раз; ему хватило этого, чтобы сохранить мне жизнь. Мы не были лично знакомы, но я всегда уважала его. За силу. За отказ играть но чужим правилам. Профи с самого начала звали Цепа к себе — он отказался. И я прониклась к нему уважением.       Старушка, видимо, бабушка Цепа, впервые поднимает глаза, и на ее губах появляется тень улыбки.       Толпа умолкает. Откуда взялась эта мертвая тишина? Кажется, зрители затаили дыхание.       Я поворачиваюсь в другую сторону.       — С Рутой было иначе. Я словно знала ее всю жизнь, и она будет вечно со мной. Все красивое напоминает о ней. Желтые цветы на Луговине возле дома. Сойки-пересмешницы, поющие на деревьях. А главное — моя младшая сестра Прим. — голос дрожит, но, к счастью, осталось совсем чуть-чуть. — Благодарю за ваших детей. — я поднимаю голову, обращаясь к зрителям. — И спасибо вам всем за хлеб.       Неожиданно тишину нарушает, тихо насвистываемая каким-то старичком, незамысловатая мелодия. Дальше происходит нечто совершенно невообразимое. Все зрители до единого прижимают три пальца левой руки к губам и протягивают ко мне. Знак прощания в Двенадцатом дистрикте; жест, которым я проводила Руту с арены.       Раньше такой поворот событий мог бы растрогать меня до слез — если бы не визит президента. В ушах раздается голос, велевший утихомирить публику, и меня охватывает ужас. Как отнесется Сноу к этому единодушному приветствию девушке, бросившей вызов Капитолию? Ведь такая реакция обычных люей на меня появилась неспроста. И, следуя логике, в дальнейшем они могут взять пример с меня и пойти против правительственных запретов и правил. "Раз уж какой-то девчонке из Двенадцатого нарушения сошли с рук, так почему бы не взять пример", - такая вот мысль может забрести людям в головы.       Что же я натворила! И ведь не нарочно, как-то само собой получилось. Я просто хотела сказать спасибо, а в итоге пробудила к жизни нечто опасное. Призвала жителей Одиннадцатого дистрикта к публичному акту неповиновения. Всю ситуацию усугубляют ещё и телевизионщики, которые всё это снимали и от неожиданности могли не успеть отключить камеры вовремя.       Как только все пришли в себя, к нам подбежали четверо солдат и в довольно-таки прозрачной форме намекнули, что нам пора уходить, но так как никакого сопротивления мы не оказали, сопровождения нам не выдали. Мы уже скрылись бы под безопасной сенью Дома правосудия, если бы я не остановилась, если бы не вздумала пойти за букетом, который оставила на сцене когда нам вручали памятные подарки. Из глубокой тени веранды я видела все своими глазами.       Двое миротворцев нашли старика, засвистевшего песенку Руты, и оттащили его на вершину лестницы. Поставили перед публикой на колени. И прострелили голову.