Жнец тысячи масок

      Горячая вода обволакивала уставшее за день тело, расслабляя напряжённые мышцы. Отражение свечей беспокойно плясало в подрагивающей поверхности, контрастируя с моим абсолютно спокойным, почти блаженным настроением. К потолку поднимался едва заметный пар, и я, запрокинув голову, с лёгкой полуулыбкой следил за ним. Руки свободно лежали на белоснежных эмалевых бортиках, а волосы в кои-то веки не были стянуты в косичку и закреплены дурацким бантом. Задержав дыхание, я погрузился в воду с головой, на мгновение услышав, как отчаянно ровно и умиротворённо бьётся моё сердце, а затем вынырнул, наслаждаясь прохладой, ударившей мне в лицо.       Я потянулся за лежавшим на маленьком столике стилетом. Изящная рукоятка из золота поблескивала в свете свечей, а в рубинах, украшающих её, переливалось горячее пламя. Маленькое смертоносное оружие удобно ложилось в руку. Я поднёс к глазам лезвие, внимательно разглядывая выгравированную на нём надпись «Ad patres», и усмехнулся. Не приведи Господь попасть к этим лицемерным маразматикам, с которых уже давно сыплется песок. Лучше вообще никуда не попадать. Пусть смерть будет последним пунктом моей никчемной жизни.       Кончиком пальца я провёл по лезвию. Из тонкого, едва заметного надреза тут же просочились капельки алой крови. Острый, как и всегда. Великолепно. Я вытянул руку вперёд, разглядывая синие дорожки вен под тонкой белой кожей, и с нажимом провёл лезвием вдоль одной из них. Кровь пролилась тут же, ручьями стекая к сгибу локтя и крупными каплями падая в воду, расцветая прекрасными алыми цветами. Полюбовавшись этим удивительным зрелищем, я переложил стилет в другую руку и сделал такой же длинный надрез на второй руке. Вода стала зацветать быстрее, поражая меня красотой моих последних минут жизни. Какая ирония: только убивая себя, я создал что-то прекрасное, то немногое, что может меня восхитить.       Дрожащие руки опустились в воду, ещё ярче окрашивая её, а зажатый в слабеющих пальцах стилет провёл по внутренней стороне бедра. Я закусил губу: это было больнее, чем предыдущие надрезы, но зато гораздо более сладостно. Стилет выскользнул из пальцев и с глухим звоном ударился о дно ванны, а я так и лежал, вдыхая пар через приоткрытый рот и слабо улыбаясь, чувствуя, как навсегда уплывает моё искалеченное сознание. Силы покидали меня, я уже не чувствовал ног и рук, и только слабые, всё более редкие удары сердца подтверждали, что я ещё жив. Я взглянул перед собой и легко усмехнулся: мертвенно-бледный, я лежал в кроваво-красной воде. Красный — прекрасный цвет. Он мог бы стать моим любимым, если бы я не запланировал умереть меньше чем через минуту.       — Грелль, ты где прохлаждаешься? — как сквозь вату послышался мерзкий голос моей жёнушки. На моём лице застыла блаженная улыбка. Я закрыл глаза.       Катись к дьяволу, Мари. Просто… катись… к дьяволу…       — Грелль Сатклифф, — холодно произнёс голос где-то рядом. Я нехотя разлепил глаза и глянул на человека, стоявшего перед ванной. Тёмные прилизанные волосы и очки в металлической оправе, строгий костюм и странная штука в руке, напоминающая секатор. Зелёные глаза за поблескивающими стёклами очков скользили по мне изучающим взглядом, пока, наконец, снова остро не посмотрели на моё лицо. — Поднимайтесь.       — Я был бы признателен, если бы вы оставили меня, — так же холодно произнёс я и снова закрыл глаза. — Я планировал умереть спокойно.       — К счастью для вас, вы уже умерли. А к несчастью, вы попали в список завербованных жнецов.       — Чего? — я снова недовольно открыл глаза и хмуро уставился на незнакомца.       — У меня мало времени, — отрезал он. — Вставайте, или я применю силу.       — А знаете что? Идите к чёрту, — я скрестил руки за головой. Вода колыхнулась, но её температуры я не чувствовал. В следующее мгновение меня выдернули из ванны за волосы и шмякнули об пол. Красная вода разлетелась брызгами, а я зло посмотрел на отмороженного психа, нависшего надо мной.       — У вас нет права отказаться. Мне нужно доставить вас в департамент без задержки.       Я вскочил на ноги, сверля его взглядом.       — Знаете, что, джентельмен? — абсолютно не смущаясь своей наготы, я ткнул его пальцем в грудь, буравя яростным взглядом. — Во-первых, вы могли бы хотя бы представиться, а во-вторых, я умер не для того, чтобы слушать приказы каких-то накрахмаленных ублюдков вроде вас.       — Прикройтесь, — он бесстрастно кинул мне халат, висевший на крючке. — Я объясню всё по дороге, — с этими словами он положил руку мне на плечо, и с тихим щелчком мы погрузились во тьму.       — Меня зовут Уильям Т. Спирс. Я руководитель Отдела по надзору за жнецами. Жнецы, мистер Сатклифф, — это ангелы смерти, являющиеся проводниками душ умерших. Жнецы существуют абсолютно по всему миру, только под разными именами. Ими становятся люди, наложившие на себя руки.       — И что же входит в их обязанности? — спросил я, когда мы поднялись на лифте в просторный холл. Как ни странно, мне не было холодно, несмотря на то, что я был в одном лишь халате.       — Просматривать плёнку жизни умерших и выносить своё решение на их основе. Подробнее вам объяснят в Академии. — Мы зашли в просторный кабинет. Усевшись в кресло, он показал мне на стул напротив себя. Я присел и закинул ногу на ногу, выжидающе глядя на жнеца. — Там же вы пройдёте полное обучение, но основное я вам объяснил. Важно уяснить, что у жнецов очень строгие правила.       — Понятно… — даже после смерти я умудрился попасть в место, подчинённое строгим правилам. — А чем вы занимаетесь, когда не собираете души умерших? — неожиданно спросил я, осматривая огромный кабинет.       — Я, как руководитель, почти не имею свободного времени. Вы же можете заниматься всем, чем угодно, но при этом обязаны хорошо выполнять работу: следовать строго по списку, судить беспристрастно и прочее.       — То есть, я могу делать всё, что угодно, не нарушая этих правил? — я вопросительно посмотрел на Уильяма.       — По сути, да.       — И быть кем угодно, только хорошо выполняя обязанности?       — Именно.       — Даже если я захочу стать женщиной? — поднял бровь, ухмыляясь.       — Кхм… — поднеся кулак ко рту, кашлянул Спирс. — Это не запрещено.       — Восхитительно, — я улыбнулся и медленно поднялся. — Так куда мне следует сейчас идти?       — В приёмную Академии. Я провожу вас.       — О, это так мило, Уилли, — прощебетал я, очаровательно улыбаясь. Тот чуть не подавился от удивления, а потом вспыхнул от злости. Я лишь расхохотался. Чувствую, моё развлечение начинается.       Выбранный мной образ был неслучаен.       Всю жизнь, с детства и до смерти, на мне висел ярлык «Наследник благородной фамилии Сатклифф». Я с почётом нёс это ярмо, подчиняясь правилам теневой игры титулованной верхушки Англии, соблюдая правило трёх «не»: не доверять, не показывать эмоций и не забывать о долге. Эту глупую формулировку я впитал ещё с молоком моей рано погибшей матушки и с уроками отца, главы этого гнилого рода подхалимов и неудачников.       Женился я рано. Помолвлен был ещё с детства и сразу же по достижении шестнадцати лет дал вызубренную клятву своей жёнушке, Мари. Что ж, я был достоин именно такой жены: крайне предприимчивой, уверенной, крикливой и при этом беспросветно глупой. А я был тихим, слабовольным и серым, как весь ненавистный мне Лондон, затянутый в серое небо, заключённый в серый камень и наполненный серыми убогими людьми. Серыми были и мои будни: какие-то балы, которые так любила моя жена и которые, как я тогда думал, любил и я, приёмы у значительных лиц, какая-то непонятная бумажная работа, которую я выполнял безупречно, и абсолютно пустые, уже попахивающие гнилью отношения с женой. Она требовала от меня всего и сразу: внимания, денег, подчинения — я ответственно выполнял и этот долг. Пока мне не нашептали, что она периодически отлучается не на пикник с подругами, а к графу соседнего поместья. Это я тоже воспринял с покорностью: смиренно попросил служанку набрать мне ванну, смиренно достал свой стилет, смиренно вскрыл себе вены.       Но я её не виню. У нас действительно не было ничего общего. У нас и детей не было, хотя этот долг я выполнял исправно. Видимо, я уже был мёртв к тому моменту, и от меня просто не могло появиться что-то живое.       Я ей даже благодарен. За решимость, которой у меня никогда не было. За начало новой жизни, где я могу быть кем хочу, подчиняясь только довольно краткому кодексу жнецов. Вчера я был мужчиной, сегодня я женщина, завтра — священник, послезавтра — сам дьявол. Тысячи масок, и каждую из них можно примерить, открывая для себя всю гамму чувств и переживаний, и на это у меня — вечность. Словно актёр, я выхожу на сцену с гордо поднятой головой и наслаждаюсь эмоциями, которые вызываю. Вы можете ненавидеть меня, любить, презирать или восхищаться — это всё равно будет лучше, чем не замечать вовсе.       А я буду сиять так ярко, что не заметить меня будет просто невозможно.       Спина больно тёрлась о брусчатку, будто я считал каждый чёртов камень каждой чёртовой костью.       — Может, уже дашь мне встать, Уилли? Я понимаю, что ты давно хотел оттягать меня за волосы, которые ты так ненавидишь, мой нафталиновый друг, но я ещё в состоянии идти сам!       Жнец, казалось, никак не отреагировал на меня, но через мгновение я с чудовищной силой влетел спиной в кирпичную стену. Обмякнуть и сползти вниз я не успел, потому что в шею впились его щипцы, прижимая меня и не давая вздохнуть. Спирс оказался рядом через мгновение, сверкая гневными зелёными очами. Ей Богу, засмеялся бы, если бы не поганый металл у горла, но вместо этого глаза наполнились слезами.       — Почему ты помогал этой женщине убивать? — яростно прошипел он, отнимая щипцы от шеи. Я закашлялся и свалился на колени, хватаясь за горло. Продышавшись, и поднял на него высохшие глаза и оскалился.       — Эти шлюхи заслуживали смерти, — твёрдо сказал я. Отнимать жизни легко, если никогда не ценил свою. Очередной удар в лицо был предсказуем, поэтому я вынес его стойко и вновь посмотрел на Спирса.       — Жнец должен беспристрастно…       — Да-да-да, бла-бла-бла, — перебил я его и поднялся, отряхиваясь. — Готов понести наказание за свои ошибки. Так пойдёт? — я с улыбкой посмотрел на пышущего яростью начальника.       Спирс скрипнул зубами.       — Знал бы я, какого демона тебя вообще в жнецы записали… — прошипел он и двинулся вперёд.       — О, это очень просто, Уилли, — я не торопясь шёл позади него. — Дело в том, что при жизни я был отмороженным, но очень ответственным графом без собственного мнения под каблуком у жены. Твоё начальство всего-навсего жестоко просчиталось, поставив на меня. Кто же знал, что я окажусь таким проблемным?       — Зачем ты взял пилу? — Спирс всё ещё кипел, я чувствовал это каждым кончиком своих кроваво-красных волос.       — Видишь ли, моя коса смерти очень изящна, но скучна, хотя я сам выбрал её, — я приложил ладонь к чудом уцелевшему после схватки с демоном рукаву, ощущая под ним мой верный стилет. — А пила так лихо рубит головы, разбрызгивая кровь тысячью мелких капель, которые, словно мазки художника, ложатся на тротуар, стены, одежду… Прямо поэзия, — я томно вздохнул и прикрыл глаза. — А ещё она так вибрирует в руках, что это даже немного… возбуждает, — улыбнувшись, закончил я.       — Избавь меня от своих сексуальных фантазий, пожалуйста, — процедил Спирс, не поворачиваясь.       — Фу, какой ты скучный, Уилли, — я надул губки, ясно понимая, что хоть он и не видит меня, но моя фраза прозвучала у него в голове с нужной картинкой.       Бледные пальцы сжали рёбра, с каждым толчком с силой притягивая к себе, насаживая глубже и глубже. Влажные шлепки двух горячих тел — пожалуй, самый пошлый звук в моей жизни. А нет, не самый: с моих губ срывается хриплый молящий стон, глаза плотно зажмурены от пронизывающего насквозь удовольствия, но я усилием воли заставляю себя разлепить веки. Спирс, такой правильный, такой холодный, такой скучный, навис надо мной, и сейчас я впервые вижу его эмоции. Изломленные брови над закрытыми глазами, яркий румянец на скулах — мы квиты. Только он знает меня без маски, а теперь, вероятно, только я знаю его без неё.       Огнём горит всё тело, жарким узлом сворачивается в паху возбуждение, вынуждая наподдать пятками под бледный зад и со смешком прохрипеть:       — Давай жёстче, Спирс. Трахаешь, как баба, — а потом зайтись в крике, когда жнец, забросив одну ногу себе на плечо и оперевшись на мои плечи, вколачивается жёстко, грубо втрахивая в матрас, и сверлит неприкрытым стёклами очков взглядом ярко-зелёных глаз. Но теперь я не могу смеяться в лицо его серьёзности: рот раскрывается, хватая воздух в этом разврате, а на выдохе из горла вырываются всё более громкие стоны наслаждения. Алые волосы разметались по подушке, рисуя причудливый адский костёр.       Последний толчок — и внутри меня распускается узел, жаром отдаваясь в голове, от чего взмокшие волосы на затылке встают дыбом. Спирс кончает обильно, долго — я чувствую разливающуюся внутри меня сперму, а затем выходит и, устало уткнувшись лбом мне в плечо, тяжело дышит.       — Ты самый неуправляемый, отвратительный, порочный…       — Да, я в курсе, можешь не продолжать, — вновь перебиваю его, поглаживая пальцами растрёпанные чёрные волосы.       — А ещё я рад, что именно мне поручили забрать тебя тогда из ванной.       Я засмеялся, сгребая его в объятия.       — Ещё бы, я был просто великолепен в кровавой ванне. Или это потому, что ты тогда застал меня голым?       — Заткнись, Сатклифф.       — Как пожелаешь, Уилли.       Сегодня я сделаю всё, что ты скажешь. Но как знать, какая маска приглянется мне завтра…