My Sweet Prince

Хансу казалось, что ее мысли, спутанные и непонятные даже ей, огромным мотком повисли в воздухе где-то под потолком. Одна ниточка тянулась из этого клубка к ней и монотонно пережевывалась девушкой, старающейся не уснуть. Сон — самое страшное для нее. Сон — это конец. Хансу, лежа на потрепанном диване, слегка повернула голову и посмотрела на парня, сидящего за столом перед компьютером, перевела взгляд на часы и снова принялась разглядывать начинающий смердеть клубок мыслей. Не к добру это. Скоро рассвет, а значит, еще одни сутки закончатся, а дальше… А что дальше? Девушка поерзала, разгоняя загустевшую кровь по венам и шевеля пальцами на ногах. Холодно. Не хорошо это. Хансу села, застыв от головокружения, и закрыла глаза, окунаясь в темноту, но быстро распахнула их, почувствовав укол в области сердца. Она не могла сказать, насколько ее хватит и что же все-таки будет дальше, поэтому как обычно потянулась к столу, пододвинула небольшой поднос и взялась за жгут. — Юнги, — позвала она тихо, но парень услышал ее и снял наушники, повернувшись. — Пора. Чон Хансу ненавидела этот взгляд, адресованный ей каждый раз, когда приходило время инъекций. Она ненавидела боль и налёт разочарования в глазах Юнги, когда он привычным движением закатывал рукав растянутой кофты, пропахшей смогом города, дымом этой комнаты и ею самой. Она ненавидела себя за такую жизнь, но любила Мин Юнги — светлого, талантливого парня, который уже третью ночь подряд сводил новый трек и не мог жить без Хансу. — Тебе больно? — Юнги задал вопрос, осматривая девушку, прикрывшую глаза, когда жгут обхватил ее тонкую руку чуть выше локтевого сгиба. — Давай сегодня не будем. «Конечно, больно, дурак». — Все нормально, — вновь соврала Хансу, вгоняя тонкую иглу в вену. Мин Юнги ненавидел подрагивающие ресницы девушки, когда приходило время инъекций. Он ненавидел боль, которую причинял ей одним своим существованием, и был глубоко разочарован в себе, ведь не мог дать ей ничего такого же стоящего взамен. Он ненавидел себя, когда Хансу отточенным движением протыкала свою, словно бумажную, полупрозрачную кожу, нарушая идеальный рисунок вен под ней уродливым синяком, но любил ее, такую неправильную, такую жертвенную и упрямую. — Давай руку, — Хансу медленно шевелила потрескавшимися губами, проговаривая каждое слово с легким придыханием, боясь сорваться. А Юнги наблюдал за испариной на ее лбу, от которой короткая челка уже была мокрой. — Сделай вдох и задержи дыхание. Юнги слушался, и ненависть все сильнее вгрызалась в сердце. Он старался не шевелиться, когда девушка своим холодным пальцем нащупывала тонкую венку. Вздрогнул, стоило игле вонзиться в руку, и расслаблено выдохнул сквозь зубы, откидываясь на спинку дивана, когда жгут был развязан. Юнги чувствовал, как боль Хансу жжет изнутри, растекается по самым крохотным капиллярам и врывается в сердце, ударяя волной жара. Юнги и Хансу ненавидели себя за роли в жизни друг друга, но любили и продолжали бороться с этим миром. Они прекрасно знали теперь, что талант — проклятье, и за него есть своя цена. Пройдя столько вместе, они не собирались сдаваться и опускать руки, и Юнги все чаще приговаривал после ежедневной «процедуры», что найдет способ избавиться от этой неправильной зависимости. Их связывало нечто большее, чем привычные отношения для общества «донор-акцептор». Для общества, которое погрязло в своих грехах, но свято верило, что от любви не умирают, а цена за талант к чему-либо вполне приемлемая. Система, разработанная много лет назад, работала и не давала сбоя, ведь все было предельно просто: один человек, выделяющийся на фоне других чем-то выдающимся, мог продолжать жить и творить только при условии, что найдется другой человек, готовый терпеть боль и делиться ей с первым, убивая себя. Инъекции боли для поддержания жизни… И ни одного варианта спасения для Хансу, ставшей донором Юнги. — Мне нужно идти, — прошептал парень, невидящим взглядом смотря в потолок. — Вернусь вечером, поспи пока. Тебе нужно восстановить силы. Он оставил след своих губ на виске Хансу и вышел из задымленной квартиры. Хансу вымучено улыбнулась, наблюдая за спутанным комком своих мыслей, что все еще висел под потолком, и вновь поймала ниточку губами, медленно пережевывая ее. Сон — самое страшное для нее. Сон — это конец. «Я и героин прогоним боль прочь… Поэтому прежде, чем я умру, запомни… Мой милый принц, ты — единственный, мой милый принц, ты — единственный*, из-за кого я готова это терпеть», — девушка оставила запись в своем дневнике аккуратным почерком и закрыла потертую тетрадку, посмотрев в окно, где малиновый рассвет медленно пожирал проклятый город, жители которого боготворили одну группу, в которой состоял Юнги — Сахарный принц. Но они — простые смертные — не знали цену за талант парней. И не знали, что существуют такие люди-мазохисты, как Хансу, которые медленно убивают себя, ради других. Для Хансу боль = любовь, а для Юнги все наоборот. И он обязательно найдет способ разрушить это равенство. Ее милый принц.