Метаморфоза

Фабианов день радовал неожиданным весенним теплом. Распределение практически закончилось. Всех достойных унаров уже разобрали самые Лучшие люди, и на площади перед галереей осталась лишь небольшая кучка юношей, которые не особо блистали или были неинтересны. Среди неудачников, понуро опустив русую голову, стоял сын опального герцога Окделла, юный Ричард. Вельможи и придворные, не скрывая кто любопытства, а кто и сожаления, разглядывали оставшегося не у дел Повелителя Скал. То, что молодому Окделлу ничего не светило, было ясно, как теплое весеннее солнышко, согревающее светом площадь Фабиана. Кардинал Сильвестр четко, без туманных намеков дал понять свою волю: Окделлу в столице делать нечего. А посему… Еще миг —  и трубы возвестят о том, что церемония окончена, а значит, невостребованные унары могут весьма бесславно возвращаться по домам. — Ричард Окделл, — громом разнесся над притихшей площадью негромкий, но уверенный в том, что его услышат, голос, - я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Её Величество, услышав голос Алвы, удивилась, но удержалась от того, чтобы повернуться и глянуть на Ворона. Что за прихоть, Рокэ? Зато она имела отличную возможность видеть, как дрогнул молодой унар, услышавший свое имя, и как побледнел, поняв, кто его произнес. Хм… Бедный мальчик… Его Преосвященство нахмурился. Рокэ, Чужой тебя задери, что за фокусы? Сильвестр, сверкнув глазами, глянул на надменное и внешне не изменившееся от только что свершенного лицо маршала. Спокоен, ленив, почти равнодушен… но Дорак отлично видел волнами растекающееся от Ворона довольство. Паршивец был весьма доволен собой. Август Штанцлер возликовал. О таком подарке судьбы он и мечтать не мог. Он едва сдерживался, чтобы довольно не потереть ладони. Ворон сам подписал себе смертельный приговор, взяв в дом маленького змеёныша. Кансилльер хорошо знал герцогиню Окделл и то, каким образом эта почтенная эрэа воспитывала свою молодёжь. «Твёрд и незыблем» — не пустые слова из старого родового девиза. Да, эр Алва своей выходкой сильно укоротил себе жизнь, хотя сам о том, самоуверенный ублюдок, даже не догадывался. Рокэ забавлялся. Минутный порыв, а сколько эмоций среди Лучших людей он вызвал. А мальчишка… Да Создатель с ним, пусть поживёт, а там посмотрим. Покойный герцог Эгмонт, которого Ворон весьма благородно избавил от позорной смерти, вызывал у Алвы смешанные чувства — смесь раздражения с долей сочувствия и что-то еще, непонятное, но идущее откуда-то из глубины. Он не хотел во все это впутываться, однако понуро опустивший голову молодой герцог Окделл сильно напомнил Рокэ Эгмонта. Ричард, услышав свое имя, а через секунду имя того, кто его выбрал, почувствовал, как его мир рушится. *** Время шло. Оллария жила, радовалась, полнилась самыми невероятными слухами… Простой люд в свободное от работы время с удовольствием смаковал новости, касающиеся самой верхушки государства. Король, королева, Первый маршал… говорить об этих персонах не уставали. Про кардинала не болтали: город, по тем же слухам, был наводнен шпионами. Первой и самой острой новостью было то, что герцог Алва, вопреки наказу Дорака, принял к себе на службу юного отпрыска Окделлов. Подумать только, монсеньор Рокэ пошел против своего хозяина. Удивительно! Разве можно быть настолько циничным? Сначала убить отца, а потом заграбастать сына… Поселил его в своем особняке… Да там сплошные язычники, людей-то достойных нет в услужении у страшного Алвы — кэналлийцы одни проклятые. Да и сам герцог пособник Леворукого. Сожрут они мальчонку-то надорского, набожного и тихого, а то и того хуже, кто знает, что маршал-то с ним вытворять станет... Так болтали на улицах. Чесали языки и во дворце. Катарина Ариго, Талигойская Роза, блестя глазами из-под полуопущенных накрашенных ресниц, вместе с подаренным ей маршалом на День Рождения божественно прекрасным камнем, добавила в свою коллекцию драгоценностей еще одну штучку — восторженное сердечко молодого Окделла. Это так мило! Катари видела, как на нее смотрел малыш Ричард. Влюбился с первого взгляда, как пить дать… Хорошо. Королеве будет не скучно, она любит новые игрушки. Кансилльер тоже был в восторге. Юного Ричарда ему послал сам Создатель. Подумать только, как горят желанием мести эти глаза, как быстро Дикон попал в сети Её невинного величества. Одного раза, одного взгляда было достаточно… Мда… Верно говорится: «На дурака не нужен нож», а уж на влюбленного дурака тем паче. Сильвестр волновался. Ему решительно не нравился Рокэ и его странная прихоть. Окделл, несмотря на внешнюю наивность, мог оказаться опасен — даже для везунчика Алвы. А то, как был рад Штанцлер… Да, именно рад. Кардинала было не так просто провести печальными вздохами и сочувственными взглядами в сторону молодого герцога. Кансилльер — лживая гадина, которая будет лить яд в уши Окделла, науськивая его против Рокэ. Сильвестр тяжело вздохнул. На сердце было неспокойно. Рокэ присматривался к мальчишке: смущенный, гордый, угловатый и неловкий. Ворон глядел на него и видел неогранённый камень, без сомнения драгоценный, но невзрачный до своей огранки. Рокэ чувствовал себя ювелиром. Он сам себе бросил вызов и был намерен сделать из надорского недоразумения нечто новое, что было бы предметом зависти для его врагов и гордости для себя любимого. Ричард чувствовал, что совершенно запутался. Столько всего нового. Он вслепую бродил между разрывающими его чувствами: любовью к королеве и восторгом, который он непременно испытывал, приближаясь к своему эру. Рокэ удивлял, восхищал, и Дикон смущённо думал о том, что ему до рези в глазах хотелось бы быть похожим на Алву. Это было неправильно, Ричард с болью думал, что подобными мыслями он предаёт себя и всё то, что ему так долго прививали, но… Ворон больше не казался ему чудовищем, которым Дика пугали с самого детства. *** День сменялся днём. Весна отцвела, оставляя после себя щедро укрытую зеленью Олларию. Город продолжал жить своей жизнью, исподтишка наблюдая за интересующими всех лицами. Люди на улицах поглядывали на молодого Окделла, который за прошедшее время изменился. В мальчишке появилась стать. Этому немало способствовали новая прекрасная лошадь, красивая добротная одежда цветов рода Алва и увесистый кошелёк с золотом на поясе. Маршал баловал своего оруженосца. Интересно, чем мальчишка платит Рокэ за возможность выглядеть достойно и чувствовать себе соответственно? Русая голова научилась держаться гордо, а на лице молодого герцога все чаще стали появляться копируемые с Алвы улыбки. Катарина беззастенчиво лгала, с притворной тревогой шепча Ричарду о том, как она за него волнуется. Чушь… Она волновалась не за Дика, а за себя. В последнее время обожаемый Ворон все реже залетал в её будуар. Да и смотрел он в сторону благочестивой королевы с явным безразличием. Сначала это было непонятно, но, поймав однажды взгляд Рокэ, скользящий в сторону раскрасневшегося и взлохмаченного Дикона, который доставил Первому маршалу сообщение, благочестивая страдалица Талигойи всё поняла. Женщины куда более чутки к таким вещам. Ворон ускользал. Он хотел глупого мальчишку. И это было… возмутительно! Катари, закатывая глаза и краснея, поведала Ричарду о совращённом маршалом юном Придде и, крепко держа мальчишку за руку, ликовала, видя ужас на смазливом личике герцога. Вот так вот, господин маршал! Штанцлер был разочарован. Ричард Окделл стремительно не оправдывал надежды. Глупый мальчишка вместо того, чтобы пухнуть от злости и ненависти, шатался со своим эром по шлюхам и распивал с ним вино. А уж этот восторженный щенячий взгляд… Тут, похоже, даже благочестивая роза не поможет. Непорядок! Эх, всё приходится делать самому. Ворона нужно убрать: на войну его, да так, чтобы не вернулся, а если б и вернулся — то сразу в Багерлее. Кардинал хмурился,  пил шадди в неразумных количествах, периодически хватаясь за сердце. Его по-прежнему волновал Рокэ… Мальчишка, живущий с маршалом под одной крышей, плохо влиял на Алву. Как именно — было неясно, но то, что между этими двумя что-то происходило, было фактом. Сильвестр не верил в болтовню о том, что Рокэ развратил Окделла, чушь… Но отношения все же были. Несмотря на все уверения Ворона о том, что это всего лишь игра, Ричард Окделл явно так не думал. Впрочем, судя то тому, что Его Преосвященству было известно о похождениях этого мальца, Ричард не думал вообще. Рокэ раз за разом с удивительным смирением вытаскивал своего оруженосца из неприятностей, а тот, в свою очередь, нацепив на лицо улыбку Рокэ и сыпля его цитатами, умудрялся снова и снова во что-то влипать. Идиотизм! Рокэ прятал в глазах нежность, видя, как его протеже мучается, получив письмо из дома. Ричард всей душой не хотел покидать своего эра, несмотря на то, что ему все уши прожужжали о том, что Первый маршал, уходя на войну, попадёт в смертельную ловушку. Похвально, юноша, похвально. Не хотите домой — не поедете. Тоже мне, беда. Рокэ уже немного гордился Ричардом. И было еще что-то, в чем кэналлиец не признался бы даже себе. Какое-то щемящее чувство под рёбрами. Впрочем, их ждала война, а она непременно поставит все на свои места. Ричард не мог уехать. Даже мысль о том, чтобы покинуть своего эра, когда тот собственноручно загнал себя в ловушку, была мучительна. Каким-то неведомым образом эр Рокэ неожиданно превратился в самого нужного Дику человека. Ричард, кляня себя и свою бесхребетность, затыкал орущую в один голос с Честью Совесть, которая интонацией маменьки верещала о том, что он, Дикон, — предатель. И даже вспыхнувшее было спасительное чувство к королеве довольно быстро зачахло, сминаемое открывшимся вдруг постыдным интересом к эру Рокэ. Нет, он определённо не уедет в Надор, даже Наль и тот считал, что это неправильно. Ричард смял письмо от Эйвона и решительно шагнул к кабинету своего эра. *** Оллария тонула в лете. Город, томимый приятным зноем и разогретый на солнце, вяло пересказывал придворные слухи… Первый маршал вместе со своим оруженосцем в городе отсутствовал, потому ничего интересного не происходило. Новостей с войны не было… Оллария дремала. Катарина тосковала и… ревновала, Леворукий забери Окделла. Алва воевал. От маршала не было ни слуху ни духу. Она, конечно, сама виновата, заварила эту кашу с полномочиями и войной, надавила на короля, проявила инициативу. Дура. Но Штанцлер обещал, что Окделл на войну не пойдет, отправится к больной матушке. Такой простой и надежный способ, как ей тогда показалось, разлучить эту парочку… Ан нет, не вышло. Мальчишка увязался за Рокэ в Варасту. Кроме того, поговаривали, что это Алва его не отпустил, мол, война, и матушка подождет. На бесцветные глазки королевы снова навернулись слезы. Проигрывать мальчишке было обидно. Впрочем, война есть война, кто знает, может, повезет, и юнцу оторвет ядром его пустую башку. Штанцлер пребывал в покое. Война — это всегда шанс. Тем более сейчас. То, во что вляпался Ворон, неизбежно приведет самоуверенного нахала на плаху. Оставалось только дождаться осени. А Ричард… Мальчишка нуждается в перевоспитании, влияние на него Алвы оказалось очень уж сильным. Вот вернётся, если, конечно, вернётся, и быстренько в Надор, под крыло благочестивой матушки. Мирабелла быстро из него всю дурь выбьет. Сильвестр переживал. Вестей из Варасты не было, лишь размытые и невнятные донесения от засевшего в Тронко Манрика… Ох, Рокэ… Эта кампания выдалась очаровательной — во всех смыслах. Рокэ млел от местного колорита, а иногда его потряхивало от ревности. Да-да, это была именно она, Алва увидел её глаза, зеленые, словно у Леворукого, застав однажды своего оруженосца с его приятелем Оскаром Феншо в весьма двусмысленном положении. Генерал Феншо, смеясь, прижимал Ричарда Окделла к траве, буквально пожирая того глазами. Мальчишка в ответ тоже смеялся, очаровательно раскрасневшись и не оставляя попыток освободиться, но Оскар был сильнее и уступать не был намерен. Все это непотребство, вероятно, было рукопашной схваткой, в которую коварный Оскар увлек Дика на тенистом берегу Рассанны, довольно далеко от лагеря и от посторонних глаз. Рокэ затаился в кустах, не выдавая своего присутствия. Он притих и раздраженно ожидал, чем же закончится эта милая сцена. Нет, даже не раздраженно – зло. Именно так, Ворон был зол, и, поддавшись чувствам, он наконец сделал вывод, что церемонился со своим юношей слишком долго. Положение нужно было исправлять как можно скорее. Возможно, сегодня же вечером. Выход один — валить и трахать! А Оскара… В расход его при первом же удобном случае, чтобы было неповадно разевать рот на чужих оруженосцев! Ричард беспомощно барахтался под Оскаром и тот, вдруг резко склонившись над поверженным мальчишкой, поцеловал его: нагло, напористо, в губы. Рокэ вздрогнул и хотел уже вскочить из своего укрытия, однако в следующее мгновение Ричард дёрнулся и скинул с себя генерала, брезгливо вытирая губы рукавом и яростно крича о том, что тот сошел с ума. — Значит, это можно делать только ему? — отвергнутый Оскар поднялся и зло, усмехаясь, уточнил: — Благородный герцог Окделл раздвигает ноги только по просьбе своего монсеньора? Рокэ замер, не спуская глаз с побагровевшего Ричарда, и понял, что убивать Оскара ему не придется: это сейчас сделает благородный герцог Окделл. Однако Дикон лишь усмехнулся и с таким знакомым Рокэ выражением на лице, тем, что Алва сам частенько использовал в похожих случаях, холодно ответил: — Моя честь — его честь, и эр Рокэ вправе делать с ней все, что ему заблагорассудится. Вас, генерал, это ни в коей мере не касается. Прошу меня извинить. После этого Ричард просто развернулся и, не оглядываясь на Оскара, ушёл. Это было… Рокэ испытал такое удовлетворение, глядя на пораженное лицо своего незадачливого соперника, что не мог не улыбнуться. Да, Ричард не переставал его удивлять. И эта его фраза про честь… Рокэ усмехнулся и пообещал себе обязательно с этим разобраться. Вот только стемнеет... Ричард на всю жизнь полюбил Варасту. Война. Смерть. Кровь. Любовь. Страсть… Это случилось в тот день, когда Оскар с криком «Проверим, каков ты в деле!» завалил его на траву. Ричард сначала решил, что это очередной рукопашный поединок — спарринги с Феншо были привычны. Рокэ против них не возражал, считая, что солдат должен уметь за себя постоять и без оружия. Но когда Оскар вдруг, скрутив его, поцеловал… На Ричарда накатила холодная ярость. Это было не дозволено никому. Он вырвался и оттолкнул Оскара, за что тот, считая, что смертельно оскорбляет герцога, зло крикнул то, чего Ричарду давно уже хотелось. Дикон вспыхнул, но, вспомнив, как себя в подобных случаях ведет монсеньор, лишь презрительно и холодно послал Оскара туда, куда Леворукий кошек не гонял. Его дела с Рокэ никого не касались, особенно если этих дел-то, к сожалению, не было. Он уходил злой. След чужих губ горел на его коже и это волновало. Как дорого бы он заплатил за то, чтобы на месте Оскара оказался бы… Потревоженные чувства пришлось заливать вином. В одиночестве, гордо отказавшись от посиделок в компании Алвы, Эмиля и Курта, в пустовавшей палатке Рокэ. Твёрд и незыблем… Но как же хочется… как там этот дурак сказал? «Благородный герцог Окделл раздвигает ноги только по просьбе своего монсеньора?» Ха… В том-то и штука, что его никто ни о чем таком не просил. Рокэ вернулся раньше ожидаемого и раньше, чем Дикон успел упиться до поросячьего визга. Зашёл тихо и задернул полог палатки, велев часовому его не беспокоить. Ричард уныло поглядел на почти трезвого эра, даром, что тот торчал весь вечер с друзьями, и приготовился получить от Рокэ по шее. — Простите… эр… я… — начал было оправдываться тот, кто твёрд и незыблем, однако слушать его не стали. Рокэ молча забрал из нетвердой руки бокал и завалил растерявшегося оруженосца на свою постель. Быстро, чётко, уверенно. Дальше было безумие. Горячее дыхание южного ветра, пахнущие вином губы, ловкий опытный язык и жадные, уверенно скользящие по телу Ричарда ладони. Колет, рубашка, брюки… все было в один миг свалено кучей на полу, и вот он — этот самый миг, когда глаза Рокэ горят желанием, а сильные руки уверено разводят колени Дика. Да, Оскар был прав: такое Ричард может позволить только своему эру… Рокэ целует везде. Там, где тело обычно прикрыто одеждой, маршал оставляет метки. Пусть… Ричард не против, он вообще ничего сейчас не соображает, ни о чем не думает. Почти ни о чем. Сейчас для него есть только щедро смазанный маслом палец, прохладный и уверенный, который осторожно растягивает его, погружая в водоворот новых ощущений. Ричард стонет, Рокэ, прикрыв глаза, улыбается и шепчет ему на ухо: «Твоя честь – моя, так ведь?». Ричард согласно кивает, пытаясь вспомнить, где он это уже слышал, но тщетно… Сейчас ему всё равно. Пальцы Рокэ, творящие… неописуемое, исчезают. Ричард протестующее мычит, и почти сразу Рокэ входит в него, очень осторожно… Ричард на всю жизнь полюбил Варасту, но еще больше он любил своего эра. Осень в Олларии наступила неожиданно. Так же внезапно вернулись войска. С победой. Невероятной. Блистательной. Впереди, на своём бешеном коне, ехал Первый маршал. Красавец-кэналлиец, гордый, как горы Надора, с привычной прохладой улыбался городу. Рядом с ним, стремя к стремени, ехал оруженосец, но не так, как велит протокол, гораздо ближе. Горожане глядели на юного герцога Окделла и не узнавали. Мальчишка изменился. Пропала угловатость и неуверенность в движениях, во взгляде появилась жесткость, а на губах играла улыбка, один в один повторяющая улыбку монсеньора. Катарина едва удерживала куртуазное выражение на лице. Негоже королеве терять лицо в присутствии свиты, да и Ворону это отчаяние, которое плескалось у нее в груди, видеть не нужно. Однако… на Окделла смотреть было больно, гадёныш стал просто неприлично хорош собой. Куда подевался провинциальный увалень, то и дело краснеющий не к месту? Где то вечное смущение, которое так портило молодого герцога? Откуда этот вызов в глазах?! То, что Ричард изменился, было вопиющим фактом. Юное недоразумение исчезло без следа, а на его месте обнаружился мужчина. В том, что эта метаморфоза — не что иное, как дело рук Алвы, Катарина не сомневалась. Но еще невыносимее было видеть то, как Рокэ и Ричард коротко переглядываются, словно имеют одну тайну на двоих. Для Талигойской Розы эта тайна, увы, таковой не являлась. Катари осознавала свое поражение и, притворно улыбаясь, вручала негодному щенку орден. Штанцлер был в шоке — двойном. Во-первых, Ворон вернулся с победой… Это никоим образом не укладывалось в тщательно разработанную стратегию покорения Талига, которую кансилльер разрабатывал все лето. А во-вторых… Ричард Окделл внезапно стал вторым Вороном, ровно так, как ему желал любезный эр Август, поднимая свой тост в тот самый день, когда Дикон в сопровождении опекуна впервые вступил на землю Олларии. Всё это было чудесно, вот только первый Ворон был живёхонек, а молодой Повелитель Скал совершенно точно не испытывал желания подвинуть своего предшественника. Ричард смотрел на своего эра с таким обожанием, что это не оставляло места для разгула воображения. Всё, как говорится, налицо. Эти двое даже внешне стали похожи: одни движения, один и тот же взгляд, синхронная враждебность, с которой оба взирают на старого больного касилльера… Когда только успели так спеться? Сильвестр удивлялся… Нет, определенно Рокэ полон сюрпризов, причём довольно приятных. На Окделла рядом с маршалом смотреть было невозможно. Создавалось впечатление, что слегка двоится в глазах. Рокэ создал свою копию. Интересно, ума у милого Ричарда тоже прибавилось? Двор удивлялся. Злопыхатели злопыхали. Всё шло своим чередом. Им вслед неслось злобное шипение, но Ричард плевать хотел на косые завистливые взгляды. У него наконец-то получилось не обращать внимания на стороннее, а следовать за своим сердцем, а оно точно знало, что его место рядом с Рокэ. И никому этого уже было не изменить.