Марионетка

Красивые глазки на миленьком личике, Простая улыбка тоненьких губ. Марионетка — кукла на ниточках, С которой хозяин так нежен и груб.

— Ты опять за своё? Думал, я не узнаю? — Бельфегор зло щурится, сильнее надавливая локтём на горло Франа. Тот хрипит, царапает ногтями его светлую кожу, но вырваться даже не пытается — только и делает, что не отводит пронзительного взгляда от Бельфегора. Ему не больно, нет. Только дышать тяжело и перед глазами то и дело темнеет. Кажется, ещё немного и он не сможет дослушать очередное нравоучение Бельфегора до конца. — Никогда не заходи в королевскую спальню без разрешения, жаба, — почти шипит Бельфегор и слегка ведёт рукой, перемещая локоть под самый подбородок, заставляя Франа привстать на цыпочки, чтобы оставить себе хотя бы крохотный доступ к воздуху. — Сэмпа-ай… — выдыхает Фран из последних сил, чувствуя, как тяжелеют веки. Его отпускают. Прижимают к стене, почти нежно проводя кончиками пальцев по посиневшей коже, целуют в особенно четкий отпечаток возле уха и уходят, оставляя тяжело сползать на пол, откашливаясь и машинально прижимая к пострадавшему горлу ладонь. Это почти смешно. Фран мог бы, если бы захотел, затянуть Бельфегора в водоворот его самых страшных кошмаров. Мог бы свести его с ума пуще прежнего, мог бы заставить его резать самого себя от безысходности и невозможности выбраться из лабиринта жестоких, леденящих кожу иллюзий. Мог бы. Но пострадавшее горло ещё хранит тепло последних прикосновений Бельфегора.

Они каждый вечер выходят на сцену. Всё тот же спектакль, но вновь полон зал. Знает хозяин у куколки цену. Он ей давно об этом сказал.

— Передай мне соль, — Бельфегор не отрывает взгляда от разложенного на столе журнала. Открытая статья — о разновидностях охотничьих ножей — не оставляет места удивлению. Фран неохотно отвлекается от томика Шекспира и «Пира во время чумы» и лёгким движением пальцев придвигает к его Высочеству солонку: — Сэмпа-ай, вы хотите умереть? Скуало выглядывает из-за газеты, косится поочерёдно на каждого из них и, проворчав что-то, вновь утыкается в биржевые сводки, время от времени выписывая что-то в небольшой блокнот. — С чего вдруг? — удивляется Бельфегор — потенциальная жертва «белой смерти». Потом переводит взгляд — за чёлкой не видно, разумеется, но Фран уверен, что это так, — на солонку, фыркает и молча насыпает себе в салат в два раза больше соли, чем следовало бы. — Принц не умрёт раньше тебя, жаба. Фран мог бы съязвить, сказать что-нибудь вроде «Мечтайте дальше» или «Вы так наивны, семпай». Мог бы. Но мечтательная улыбка сэмпая, обводящего ручкой изображение одного из ножей, слишком отвлекает.

Вся их любовь — просто фальшивка. Дёргает ниточки злой господин. Счастья иллюзия слишком уж зыбка, Но за неё зритель деньги платил.

Фран ведь не намного младше Бельфегора, поэтому, должно быть, тяжёлый. Но тот не жалуется. Тащит молча, то и дело перехватывая поудобнее и старательно не задевая руками огнестрельную рану на его бедре: с такой не только идти, но и просто стоять на ногах невозможно. Тащит не потому, что не хочет вновь остаться без напарника или по какой-либо ещё причине, способной удовлетворить Франа, цепляющегося дрожащими пальцами за его плащ. Просто где-то там, отстав на несколько шагов, идут Леви и Скуало. И от этого вдвойне неприятнее, когда один из пальцев Бельфегора всё же соскальзывает чуть ниже и задевает край раны. Фран прикусывает собственное запястье и не издает ни звука. Он давно решил, что это совсем не больно. А поздно ночью, послушно прогибаясь под тяжестью чужого тела и сжимая в зубах одеяло, чтобы заглушать собственные стоны, Фран с каким-то странным удовлетворением чувствует, как Бельфегор без малейшего беспокойства сжимает пальцы на том самом простреленном бедре, впиваясь ими в обнажённую кожу. И, к своему собственному стыду, лишь сильнее заводится от этого. И знает, что Бельфегор, прекрасно видящий его реакцию, ещё не раз об этом вспомнит. Возможно даже, в присутствии кого-нибудь из подчинённых, чтобы унизить посильнее. Наверное, Фран мог бы припугнуть его, пообещать, что может в любой момент уйти и оставить Бельфегора на растерзание его извечной скуке, если тот попробует провернуть нечто подобное. Мог бы. Но в этот момент Бельфегор впивается зубами в его облепленный влажными от пота волосами загривок, и Франа оглушает вторым за ночь оргазмом, жаркой волной смывая из его сознания последние чёткие мысли.

А после спектакля, там, за кулисами, Куклу забудет свою господин. Уйдёт веселиться с другими актрисами, Или покинет театр один.

Бельфегора нет в особняке третьи сутки. Никто не беспокоится: все знают, как и с кем проводит свободное время его Высочество. Знают, и время от времени Фран ловит на себе сочувствующие взгляды — такие жалостливые, что, кажется, его вот-вот стошнит от отвращения. Глупые. Они даже не понимают, за что его жалеют. Фран, вопреки запретам Бельфегора, ночует в его спальне, днём читая книгу, а вечером засыпая в обнимку с очередным увесистым томом. Простыни на поистине королевских размеров кровати уже давно пропахли металлом и кровью, и ни в одной даже самой лучшей прачечной запах Принца-потрошителя не вывести никакими сверхновыми чистящими средствами. Франу, как ни странно, этот запах нравится: он гораздо лучше тех омерзительно-цветочных духов, коими пахнет возвращающийся после очередного загула Бельфегор, и намного приятнее запаха дубовых полов в собственной комнате. Фран мог бы с чистой совестью утащить парочку простыней себе и не подвергать свою жизнь столь сомнительному риску — быть застуканным в постели Бельфегора в его отсутствие. Мог бы. Но вставать с нагретого места слишком лениво, да и выпускать из рук край королевской подушки тоже совсем не хочется.

Следующий вечер. Новый спектакль. Снова игра в неземную любовь. Он для неё и смеялся и плакал, И умереть за неё был готов.

В такие мгновения Фран почти готов послать свою гордость к черту. Что, собственно, он и делает. Мягкие губы скользят по его шее, выводя на бледной коже смутно знакомые буквы. Фран тихо вздыхает, замирая, чтобы не спугнуть Бельфегора, продлить столь редкий момент нежности подольше, и игнорирует взгляд сидящего на соседнем диване Скуало. Луссурия лишь умилённо вздыхает и пытается слиться с обстановкой, не желая уходить и явно преследуя ту же цель, что и сам Фран. А Бельфегору всё равно. Он сильнее прижимается губами к коже на шее Франа, слегка втягивая её в рот и вырывая из его груди еле слышный стон. Несильно тянет за волосы, заставляя Франа чуть наклонить голову, перемещается ниже и оттягивает воротник его тонкого зеленого свитера, чтобы поцеловать худое плечо. Скуало кривится и спешно покидает гостиную, зачем-то утаскивая с собой и Луссурию. Бельфегор же слишком увлечён мучительно медленным избавлением от так раздражающей его на Фране зёленой тряпки, чтобы заметить отсутствие зрителей. Фран мог бы сообщить ему об этом. Мог бы. Но от этой почти болезненной нежности перехватывает дыхание, и он лишь стонет в голос, когда теплые губы Бельфегора скользят по груди, целуя каждый сантиметр кожи. Стонет — и предвкушает очередную бессонную ночь.

Свет потушили. Зритель уходит. Марионетка забыта в углу. Нежность хозяина тут же проходит – Он и не вспомнит о ней поутру.

Наутро, просыпаясь в пустой постели в своей спальне и натыкаясь взглядом на сваленную возле кровати грудой собственную одежду, Фран лишь кривит губы в невесёлой усмешке. Ничего нового. Он валяется в постели почти до полудня, сверля отрешённым взглядом потолок, и думает о том, как несправедлива может быть жизнь к тем, кто более всех остальных желает познать в ней как можно больше. Думает, что мог бы подставиться под пулю на очередном задании и разом покончить со всем этим сумасшествием, вновь предоставив Бельфегора его личной шизофрении. Мог бы.

Но... У него таких кукол немало. А он выступает с нею... С одной.