А те кошки все воют на луну

Жизнь, а вернее, жизнь после смерти и жизнь после жизни после смерти, приучает брать все от каждого дня. Нечего терять, да и свобода меня всегда манила больше золотой клетки наследничка-целого-состояния-полученного-обманом. Съел я как-то мозг одного психоаналитика — чуть не убил себя второй раз от жалости к себе же. К счастью, вовремя заел очередным гедонистом. Быть зомби — не так уж и плохо: вечная молодость, относительное здоровье — я не имею сейчас в виду психическое, — и возможность развлекаться любыми способами, от легальных до мне-светит-пожизненное. Впрочем, у нас ведь еще и смертная казнь. Значит, можно развлекаться любыми способами, на сколько хватит воображения. А на него я никогда не жаловался. Пока Оливия, махровая эгоисточка с приступами редкого альтруизма, не всадила мне вакцину, я был мертвым довольно долго. В отличие от нее, не тяготился, хотя временами накатывало, и я бы убил за сочный бургер с мясцом средней прожарки и хрустящим огурчиком. Но убивай — не убивай, а аппетит все равно только мозги пробуждают. Поначалу было безразлично, чьи, но постепенно я развил вкус. Переиначивая пресловутую фразочку из «Форреста Гампа»: «Трепанация черепа — это как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какой мозг тебе попадется». Странно, но мертвым мне нравилось быть больше. Я не имею в виду сейчас свободу от моего властолюбивого папочки, а скорее какое-то внутреннее удовлетворение. Свобода, да. Собственная идентичность. Живые — мы все одинаковые, а вот мертвые — все со своими закидонами, со своими вечными ценностями. Только став зомби, показываешь свою истинную сущность. То, к чему тебя тянет, то, кто ты есть по своей сути. Так понаблюдаешь, станешь спецом по психоанализу или философии. В особо запущенном случае, полагаю, можно даже перестать людей ненавидеть. Вспомнилось, как я съел мозг одного музыканта. Хотелось бы, конечно, Би Би Кинга, Майкла Джексона или хоть Бен Кинга, но достался какой-то неплохой музыкантишка из молодых да ранних. Что приятно: совпали вкусы, и мне не пришлось сутки мурыжить себя кантри. Еду сейчас по главной улице — вижу его полинялое фото на стене среди других безликих и безымянных пропащих. Отдавая дань любви к хорошей музыке, ставлю старый диск «The Cure». «Faith», что ли? Да, точно. Что ж, это даже символично. Диск вышел, когда я еще только пузыри носом пускал и пачкал свои дорогущие памперсы, уже тогда намекая папашке, что клал я на его деньги. Тогда мне за это еще ничего не было, редкий случай. Так вот, теперь, спустя тридцать с гаком лет, я точно знаю, что песня про серых кошек — лейтмотив всего моего существования. Включаю звук погромче и несусь по темным улицам Сиэтла. Не думал, что проснусь В постели среди камня — Колонны — люди, как один, Молят о том, чтобы раздавить меня. У меня нет дома, нет семьи. Став человеком, об этом внезапно вспоминаешь. Просто просыпаешься как-то утром и думаешь, что, твою ж мать, я теперь старею и даже могу умереть, спасибо, мать ее, Оливии Мур, неблагодарной девчонке. Подходишь к зеркалу, видишь первые морщины и отчаянно, до дрожи отчаянно, хочешь обратно. Обратно, к трупам и нежити. К той нежити, кем я был, кем остался глубоко в душе. Ценности-то те же, а что диктует общество — меня никогда не волновало, если говорить, исключая красоту фразеологизмов обсценной лексики. На темных глубоких водах озер нет очертаний парусов, И нет флагов, указывающих, где мой дом. Не хочу стареть. Не хочу становиться больным, немощным и никому не нужным. Это страх, иррациональный страх, в котором я не хочу никому и никогда признаваться. Я бы и себя за него закидал камнями, если бы видел в этом хоть толику здравого смысла, а не очередной выкидыш моей плодотворной глупости. В горле скапливается ком невыплаканных слез, застрявших там со дня убийства деда, единственного человека, который меня любил. Сглатываю и успокаиваю себя тем, что подсунуть позже мозг папашке — это месть за нас двоих. О, это будет красивая, безупречная месть, и, если бы дед знал, он бы, я верю, одобрил. Последний ход короля, замершего на краю доски. Когда я был ребенком, дед порой играл со мной в шахматы. Большинство комбинаций из головы вылетели, но вот удивительный факт, что можно победить, имея на руках только короля и ладью, — остался. В детстве, когда я еще умел чувствовать, меня это восхищало. В пещерах Все кошки серы, В пещерах По моей коже бегут мурашки. А потом я разучился. Отказал себе в этом, сейчас думаю, излишестве, чтобы оградить себя от страданий. Узнал, что даже самые близкие люди могут лгать, предавать, унижать и причинять боль, не гнушаясь средствами. Маленький белокурый ангелочек превратился в демона, и за это надо сказать спасибо «любящей» семейке. Побеги из дома, первые наркотики, первые приводы в полицию, первые шаги в манящий и чуждый мир тьмы и преступлений. Он оказался предсказуем, и он мне понравился. Каждый день я сталкивался с опасностью, с задачей побеждать, узнавать новые границы, которые можно нарушать, и новые пределы своего собственного «я». Восхищение и эйфория от этой внезапной и — сейчас понимаю — мнимой свободы, которая, на самом деле, все те же скучные серые рамки. Решетка, я бы даже сказал. Со временем все приедается. В обители смерти Единственная нота А вот быть мертвым — было по кайфу. Играть на одной струне, как старина Паганини, перешагивать через стылые предубеждения и предрассудки. Да, мир свелся к задаче: «получить мозги», но потом я заметно расширил клиентскую базу, начал малый бизнес, подчинил себе сильнейших мира сего. О да, я был королем. Королем серых кошек, которые выли на луну и считали в большинстве своем себя ущемленными в правах. Не понимали своего счастья, своей свободы. Мечтали меня убить, уничтожить, вернуть к праотцам. Что ж, могу их понять. Правда лишь в том, что мне плевать на это с высокой колокольни. Я нашел себя, я нашел свое призвание. И моя мертвая душа вдруг проснулась. Продолжает звенеть-звенеть-звенеть… Теперь я живой среди мертвых. Такой вот компромисс между двумя моими прежними существованиями. Промежуточная станция, пока наш умный док не подтвердит свою гипотезу насчет формулы. Время думать о вечном и преходящем, загадывать не на ближайшую сотню лет, а на неделю, и ежегодно наблюдаться у врача, дважды в год ходить к дантисту и глотать выписанные пилюли. Леденец-бессмертие, так внезапно попавший в мои руки, теперь в пыли и под чужим башмаком. Да вот только я уже видел и жизнь, и смерть, и теперь, по эту сторону мира, все кажется серым. Полинявшие кошки, видя себя львами, воют и мяукают на луну, царапая обои и обивку дивана. Да вот только я больше не вернусь. Я теперь живой. Жизнь ведь — это не то, что характеризуется наличием или отсутствием пульса и запотеванием зеркальца при дыхании. Жизнь — это звенеть, даже когда никому до этого нет дела. Продолжать свою линию и получать удовольствие. Так что я живой. В полном смысле этого слова. Выкуси, обыденность.