Без тебя

- Через год увидимся? У Джека глаза того же оттенка, что и небо над горизонтом, где в эту самую минуту зарождается разрушительное торнадо. Ветер свистит в ушах и пытается сорвать шляпу с головы, а пыль забивает горло. Наверное, поэтому так трудно дышать и говорить, но Эннис все же проталкивает слова сквозь вмиг пересохшее горло: - Не думаю. Я же собираюсь жениться в ноябре... - Запинается, когда в глазах Джека Твиста погасают искры, как угли в прогоревшем костре той ночью... Он чувствует разочарование друга, в которое окунается, как в бочку ледяной воды спросонья. И отворачивается, будто прячась от ветра, когда сковано добавляет, - ну, и ... где-нибудь осесть. Джек мычит что-то, соглашаясь, но глаз не отводит. Взмах черных ресниц (это грех, однозначно, иметь мужчине такие длинные густые ресницы), и земля плывет под ногами, и чувство, будто сейчас он верхом на лошади, несущейся вскачь по ущельям и перевалам Горбатой горы. Выпивает этим взглядом, гипнотизирует, ... молит, быть может? - А ты? - Эннис прищуривается, чтобы пыль не забивала глаза. Это все ветер, лишь он. И сердце, вдруг испуганно сжавшееся в груди, тут ни при чем. Кусок мышцы не может ныть и болеть. Это все ветер и торнадо, что вот-вот накроет Вайоминг, поднимая в воздух фургоны и выворачивая с корнем деревья. - Наверное, домой поеду. - Джек непроизвольно облизывает пересохшие губы, выбивая почву из-под ног, лишая опоры. - Там помощь нужна. Пути Господни... - И вдруг добавляет, перебивая сам себя на полуслове, - а, может, и вернусь. "Я тоже, Джек, я тоже вернусь", - Эннис хочет крикнуть это громко, хочет обхватить его красивое лицо и поцеловать еще хотя бы раз перед тем, как Джек сядет в машину и укатит к черту на кулички или в Техас, где будет тискать официанток и фермерских дочек... Слюна во рту вязкая и горло дерет, как во время ангины. Эннис пытается вытрясти из памяти картины, всплывающие перед глазами. Темная палатка и дыхание, вырывающееся изо рта облачками пара, лихорадочный шепот и блеск глаз, и твердые губы, прижимающиеся к его губам. Губы с привкусом табака и дешевого виски. А еще настойчивые руки, тянущиеся к пряжке ремня. И последняя ночь на Горбатой горе, как приговор. Как уверенность в том, что больше никогда ничего не будет хорошо, что больше никогда он не сможет улыбаться и дышать полной грудью. Без него. Без Джека Твиста. - Еще свидимся? - Шепчут губы сами собой, а разум знает, что нет, уже никогда. Потому что свадьба и Альма, и работа на ранчо ближе к дому, и люди, которые никогда не смогут сказать, что Эннис Дел Мар спутался с ковбоем. Эннис Дел Мар - не гомик, нет. - Да, - тихо шепчет, выдыхает Джек, и Эннис не верит ни на мгновение. Он уже скучает по его коже под пальцами, по его гибкому телу и дурацкой губной гармошке. Зубы ноют, а в груди под рубашкой и курткой что-то тоскливо печет, будто за пазуху попал крошечный уголек, прожигающий плоть. Он должен сделать что-то - вытряхнуть, потому что уголек не погаснет, он будет жечь снова и снова, пока в груди не образуется незаживающая дыра, ширящаяся с каждым днем, каждым месяцем, годом... Но Эннис смотрит на Джека ровно две с половиной секунды, а потом закидывает на плечо вещмешок и идет прочь вдоль пыльной дороги, слыша, как хлопает дверь, когда Твист садится в машину. Мотор обиженно чихает, как чахоточный, шины шелестят за спиной по неровной дороге, а потом обгоняют. Машина, похожая на серый растрескавшийся панцирь больного жука, уезжает все дальше, теряясь в столбах пыли, что закручивает усиливающий ветер. Ветер, что, наконец, сдирает с Энниса шляпу, уже за городом насмешливо зашвыривая в заброшенный амбар у дороги. Может быть, ему все равно? Почему иначе уехал, не остановил? Не сделал совсем ничего? Может быть... Боль выплескивается наружу, сдирая кожу, выжигая глазницы раскаленным металлом. Его скручивает пополам на самом пороге сарая, и Эннис падает, сбивая колени, не замечая ни врезающихся в ноги осколков стекла, ни вони, пропитавшей это место, словно давно не чищенный нужник. В горле будто кусок ржавой колючей проволоки застрял. Слезы льются из глаз, как что-то инородное, как яд, который организм должен вывести, чтоб излечиться, и глухие рыдания эхом прокатываются под прохудившейся крышей. - Почему больно?! Почему?! Он впечатывает кулак в стену снова и снова. Струйки крови стекают по ободранным костяшкам, и где-то в уголочке сознания, что еще не умудрилось отключиться, мелькает мысль - может быть, если сломать кости, эта боль исчезнет? Уйдет? Рассеется, как грозовые тучи над Горбатой горой? "Мы могли бы уехать туда, где нас никто не знает. Туда, где почти нет людей. Мы могли бы жить в такой глуши, только ты и я. И всем будет плевать. Потому что вокруг не будет никого..." Мы могли бы не расставаться. Мы могли бы, могли... Сквозь стонущий рев ураганного ветра Эннис вдруг слышит, как где-то вдалеке воет койот. Когда чьи-то руки отрывают от пола, прижимая к себе, Эннис принимает это за галлюцинацию. Когда длинные пальцы гладят по лицу, а губы шепчут что-то успокаивающе-неразборчивое этим тихим уверенным голосом, становится чуть теплее. Это не может быть Джек, потому что Джек уехал в Техас. - Я не могу отпустить тебя, Эннис. - Выдох прямо в соленые растрескавшиеся губы. - Прости, друг, но никакой свадьбы в ноябре. Мы едем на ранчо в Техас. Это сон, так? Просто сон на холодном твердом полу в полуразрушенном амбаре, где он, Эннис Дел Мар, пережидает ураган. Он думает так, даже когда целующие губы неразборчиво шепчут: - Я не смог уехать, прости. Если это сон, то он не хочет просыпаться уже никогда.