В другой вселенной.

Died last night in my dreams Walking the streets Of some old ghost town I tried to believe In God and James Dean But Hollywood sold out Saw all of the saints Lock up the gates I could not enter Walked into the flames Called out your name But there was no answer And now I know my heart is a ghost town.. (Adam Lambert — Ghost town) Наши отношения всегда были странными, не укладывающимися в стандартные рамки, безумными, нездоровыми, граничащими с одержимостью, полными ненависти, издевательств, оскорблений, взаимной вражды и неприязни, редких периодов затишья и почти нормальной человеческой дружбы. И так по кругу, до потемнения в глазах, до приступов тошноты, до сбитых костяшек и саднящих отметин на лице после очередной стычки. Признайся, Кайл, тебе никогда не было скучно со мной. А мне никогда не было скучно с тобой.. В этом убогом городишке для меня всегда было мало места, слишком тесно, плоско, до одури невыносимо. Я никогда не видел себя здесь через десять, пятнадцать, двадцать лет, хотя и часто представлял, каким будет мое пресловутое светлое будущее. Иногда я представлял себя успешным бизнесменом, или сенатором, или главой полицейского участка где-нибудь в Нью-Йорке или другом большом городе. Иногда я даже пытался представить свою потенциальную жену и возможных детей, нашу совместную жизнь, большой благоустроенный дом, машину, отдых в Европе раз в году, все эти необходимые атрибуты НОРМАЛЬНОЙ и такой правильной, полноценной жизни. Но все это мало чем отличалось от моей жизни в Саус парке- все также тошнотворно скучно и до убогости двумерно. В финале этой, такой невыносимо банальной, в лучших традициях Голливуда, истории, я бы наглотался разноцветных, выписанных по рецепту и таких до омерзения законных таблеток, залил бы их литром бурбона, и приложил все усилия для того, чтобы не проснуться на следующее утро. А иногда я представлял себе нечто совершенно иное. И в этой, такой приятной фантазии все всегда начинается одинаково: утро и я в своей постели. Я открываю глаза и ощущаю приятную ломоту во всем теле, так услужливо напоминающую о прошедшей ночи. Лучи солнца проходят через неплотно задернутые шторы, их свет рассеиваясь приобретает розоватый оттенок, и я вижу, как в них искрятся пылинки, поднятые моим неосторожным движением. Я чувствую его дыхание на моем плече- такое ровное и теплое, спящим он кажется таким обманчиво невинным и слабым, вызывая непреодолимое желание защищать и заботиться. В лучах солнца его рыжие волосы кажутся светлее из-за играющих на них бликов, мягче и невесомее, и мне так трудно противостоять соблазну и запустить в них пальцы. Он делает глубокий вдох, как утопающий, только что выплывший на поверхность, и открывает глаза. Сколько всего я видел в этих глазах, обращенных на меня: упрямство, злость, презрение, ненависть, обиду, разочарование, и еще немного упрямства. Но в моей фантазии он улыбается и то, что я вижу в этих глазах, не поддается выработанной годами классификации «взглядов, адресованных Картману». В этом взгляде столько всего, что это почти физически больно. После стольких лет бок о бок, после многочисленных совместных ночевок и походов, мне легко представить его спящим. Но вот этот взгляд.. Этот взгляд я вижу даже чаще, чем хотел бы. Ведь именно так он смотрит на Стэна, на этого уебищного хиппи, своего лучшего друга, и в нем столько всего намешано, столько новых для меня, не поддающихся описанию еврейских эмоций. Он никогда так не смотрел на меня. Он сосредоточил в себе все то, что я так отчаянно хотел ненавидеть, взращивая эту ненависть, культивируя и лелея ее, возводя на пьедестал, день ото дня бросая ему в лицо. Как же больно было осознать, что все это ложь, рожденная, чтобы скрыть ото всех, и в первую очередь от него, мою самую страшную тайну и мою самую большую необходимость. Столько лет я пытался подвести его под простую и казавшуюся такой правильной, классификацию, поместив его в расчетные таблицы, как весьма занимательного редкого зверька, изучая его, ставя на нем опыты и проводя научные исследования. Снова и снова. Мне никогда не надоедало. Мне никогда не было скучно. А тебе, Кайл? Мой: рыжий; еврей; из Джерси. Три страйка, Кайл, и я попал, как самая последняя романтическая идиотка в самой тупой молодежной комедии десятилетия. *** Рано или поздно это должно было произойти, и это случается в начале последнего учебного года после обычного урока физкультуры, когда по какому-то нелепому стечению обстоятельств в раздевалке остаемся только мы вдвоем. Кажется все начиналось с обычной дежурной перепалки, я помню, как мы стояли непозволительно близко и пытались друг друга перекричать, рассыпаясь во взаимных оскорблениях, а в следующую минуту я уже прижимал его к шкафчикам, зафиксировав тощие руки над головой и впиваясь поцелуем в губы. Он успел только ахнуть и напрягся, предпринимая жалкие попытки вырваться, а потом как-будто смирившись, обмяк в моих руках и ответил на поцелуй. В тот момент это казалось самым правильным, самым естественным, что когда-либо происходило в наших отношениях. Мои руки под его футболкой, его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, мои губы на его бледной шее, его запрокинутая голова и отчаянно сдерживаемые, тихие стоны, отдающие пульсацией во всем теле. Никогда еще желание обладания чьим-то телом не было настолько сильным. Мой еврей был таким горячим и покорным, что от возбуждения просто плавился мозг. Терпение и самоконтроль никогда не были моими сильными качествами, и то как Кайл прижимался ко мне, выгибался и бесстыдно терся пахом о бедро, мне совсем не помогало. Я мог бы взять его прямо там, развернуть лицом к кафельной стене, намотать эти рыжие волосы на кулак и потянуть на себя, вынуждая подчиниться. Я бы брал его жестко, потеряв контроль и ощутив наконец долгожданную, абсолютную власть над этим телом, каждым толчком выбивая хриплые стоны, оставляя разноцветные синяки на коже, помечая его каждым прикосновением. Я бы заставил его кончить на последней букве моего имени, и обессиленным повиснуть на моих руках. Но я не сделал этого. Не в тот раз. Где-то в недрах моего разгоряченного сознания маячила такая навязчивая мысль, от которой я не мог просто так отмахнуться. Не так. Не здесь. Ведь мой маленький еврейчик должен был поверить, что это не минутное помешательство, это не на один раз. Даже тогда я понимал, что именно это самое главное. Оторваться от него стоило всех остатков моего самообладания. Эрик? Удивление еврея, было вполне обоснованным, но в тот момент я вряд ли мог что-то объяснить, мысли путались, пульс стучал где-то в висках, а собственное возбуждение давало о себе знать болезненным напряжением в джинсах. Я отвезу тебя домой. Слова давались мне с трудом, но смотреть в эти сощуренные зеленые глаза было еще сложней. Он просто кивнул и молчал, пялясь в окно, всю дорогу до его дома. Когда машина наконец остановилась, он весь напрягся, явно собираясь с духом и намереваясь что-то сказать, но я просто притянул его за запястье и поцеловал. На этот раз вкладывая в поцелуй нечто большее, чем простое животное желание, нечто, в чем я тогда и себе не смог бы до конца признаться. Я заеду завтра за тобой перед школой. Я невольно улыбнулся, глядя, как на коже еврея появляются красные пятна, он всегда так нелепо неравномерно краснел-от злости или смущения, сейчас от того и другого сразу. Я по-твоему девчонка, жиртрест? Он снова сощурил глаза в привычном и таком типичном для него жесте. В восемь часов, еврей. Не опаздывай. Он фыркнул, и хлопнув дверью машины, ушел ни разу не обернувшись. Если бы спина могла выражать эмоции- его бы была воплощением упрямства и раздражительности, ну и может немного смущения. Смущенная спина, а что, по-моему неплохо звучит. В восемь он ждал меня на подъездной дорожке своего дома. С этого, наверное, все и началось. Мы не особо прятались или скрывались, но и не афишировали то, что происходит между нами. Возможно тогда мы и сами до конца не понимали, что происходит. Мы почти не обсуждали наши отношения, кажется, в тот период мы вообще мало говорили. Получив долгожданное «можно», дорвавшись до такого желанного тела, я хотел получить его всего, все его внимание, все его время, всего целиком, без остатка. В коридорах школы, прижимая к стене и жадно целуя, в библиотеке между стеллажами, зажав ему рот одной рукой и лаская другой, под трибунами стадиона, поставив его на колени и запустив пальцы в непослушные волосы. А ночами. Кажется его жирная мамаша, перестала видеть любимого сыночка дома, и только безмолвно удивлялась, с чего-это он так часто остается у своего самого ненавистного друга. Знала бы она, как ее идеальный сын стонет, как умоляет меня не останавливаться, подставляется, выгибается, просит двигаться, быстрее, сильнее, глубже, плавится от моих прикосновений. Знала бы она, как каждую ночь тишину моей комнаты нарушает сбитое дыхание, задушенные всхлипы, пошлые влажные звуки секса. Если бы она знала, как кончает подо мной ее непогрешимый еврейский сын, хватая ртом воздух и комкая руками подушку, все ее представления о собственном тихом и правильном мирке рухнули бы в одночасье. Всего было слишком много и мало одновременно. Мне всегда было слишком мало его, но и то, что у нас было- было слишком хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой хотя бы наполовину, и, конечно, это не могло продолжаться вечно, ведь тогда бы все было так просто. Еще одна, набившая оскомину, скучная история с ванильно-счастливым концом, но с тобой никогда не бывает скучно, верно, мой маленький еврей? Мне стоило давно заметить, насторожиться, сделать выводы, но я был слишком поглощен им, а потом уже все стало поздно и неважно. Просто в один из дней Кайл пришел и без обиняков признался мне, что переспал с Маршем. Вот так просто. С чертовым Стэном Маршем, этим гребанным недоразумением. Я должен был увидеть, как он смотрит на моего еврея, как провожает его взглядом, как замирает от каждого незначительного прикосновения. Он расстался с Венди, и как тогда, в свой депрессивно-готический период, полностью ушел в себя. Он буквально безмолвно молил о помощи, и Кайл не мог просто закрыть на это глаза. Ведь он был слишком хорошим другом, мой любимый еврей. Ха, сейчас это звучит почти иронично, но тогда.. Я злился, кричал, в бессильной ярости разбрасывая ни в чем не повинные вещи по комнате, а он просто молча сидел на кровати, сложив свои тонкие руки на коленях и уставившись в пол. Казалось, ему все равно, он был таким фарфорово-неподвижным, холодным, равнодушным. А потом. Это было почти оглушающе, когда я услышал тихий всхлип и его худые плечи затрясло мелкой дрожью. Он закрыл лицо руками и подскочил, порываясь уйти, и этого я никак не мог ему позволить. Потом были еще слезы (в основном Кайла), крики (снова мои и немного его), разговоры, споры, признания. Никогда прежде мы не говорили столько о нас, о наших отношениях, о будущем. Никогда прежде я не говорил, что люблю, не произносил этого вслух. Всегда казалось, что не время и не место, что это может подождать, что все и так очевидно, зачем же озвучивать эту заезженную, и оттого обесцененную современным обществом фразу вслух. Как я ошибался. Скажи я это раньше, все могло быть иначе. Возможно, это всего лишь иллюзорный шанс, ничтожная вероятность иного исхода, хренов самообман... Но кубики упали на стол, и вселенная приняла решение. Он не мог оставить своего хиппи, а я не мог ему это запретить. Но и отпустить его я не мог. Просто не мог. Да он и не хотел этого. Наверное, тогда это казалось единственно-возможным вариантом развития событий. Садистски-извращенным, отвратительным, неправильным, грозящим медленно и с особой жестокостью уничтожить нас троих. Я даже не знаю, кто принял это решение, это просто произошло, так естественно и необратимо, как и любое безумие в этом странном городе. Я просто стал одной из сторон проклятого треугольника. И это было слишком, даже для меня, что уж говорить о Стэне? Это были странные месяцы, оставившие болезненно-кровоточащие воспоминания. Иногда он оставался у меня, иногда уходил к Стэну. Наверное, он любил нас одинаково, вот такой безумной, ни на что не похожей любовью, но порой это было чертовски больно. Временами мы ссорились, я кричал, просил, и кажется, даже угрожал, крушил все, что попадалось под руку, разбивая костяшки в мясо, а потом опустошенный, наблюдал, как Кайл обрабатывает мои разбитые руки. Что ж, сейчас я бы согласился переживать эти дикие месяцы снова и снова. И снова. Ведь тогда он все-таки был со мной, пусть и не до конца, не полностью, но все же. Он был со мной. Он был с нами. *** Казалось бы, куда дальше, каким будет следующий шаг этого безумия. И, конечно, он не заставил себя ждать. Это происходит на вечеринке в доме Марша, по случаю выпускного. Замученные вконец выпускными экзаменами и сопутствующей последнему учебному году нервотрепкой, мы, разумеется, не придумали ничего лучше, чем обдолбаться колесами неизвестного происхождения, которые так кстати принес наш недохнущий друг, Кенни Маккормик. Кажется, я о чем-то говорил с ним, когда краем глаза увидел движение на лестнице и вспышку огненно-рыжих волос. Добрых три минуты я честно пытался сосредоточится на бессмысленной болтовне Кенна, а в следующий момент уже наблюдал своего еврея, прижатого к кровати капитаном местной футбольной команды. Под пристальным взглядом зеленых глаз, мне оставалось только смотреть, ноги стали как будто ватными и я просто упал в стоящее в углу кресло, так и не прервав зрительного контакта. Казалось, их совсем не смущает мое присутствие, может сказывалось действие таблеток, а может Стэну просто нравилось заявлять свои права на его тело на моих глазах. Дыхание становилось сбитым, стоны громче, движения отрывистыми, одежда полетела на пол, а я все смотрел, как Марш впивается губами в его беззащитно-открытое горло. Его приглушенные стоны отдавались пульсацией во всем теле, по пальцам проходили электрические разряды, а брюки внезапно стали тесными. В комнате стало удушливо жарко, дышать получалось через раз, а я все продолжал наблюдать, как хиппи целует, кусает, гладит и растягивает моего Кайла. Кажется все происходило одновременно, как будто одна картинка накладывается на другую, двоится, троится, разбиваясь на части и складываясь в нечто совершенно иное, как в каком-то сраном кислотном калейдоскопе. И я уже не могу понять, где правда, а где плод накачанного таблетками воображения. Я закрываю глаза, до боли, до разноцветных кругов давя ладонями на закрытые веки, но такие знакомые, срывающиеся на хрип стоны, продолжают врываться в мое сознание, напоминая, что все происходящее не сон и не иллюзия. Реальность разворачивается прямо здесь, в темной комнате семнадцатилетнего подростка, освещенной лишь слабым светом уличного фонаря. Моя реальность не сдерживает пошлые стоны, срывается на крик, запрокинув голову подается на каждый толчок, что-то неразборчиво шепчет и кончает совсем не с моим именем на губах. Мне бы отвернуться, зажать уши руками, выйти из комнаты, но я не могу. Как под гипнозом, я продолжаю смотреть, как Стэн двигается, мощными толчками вколачивая это обманчиво хрупкое тело в матрас, оставляет красные пятна на белой коже, рычит что-то совсем звериное, срываясь за ним следом. Время замирает, минуты тянутся бесконечно-бесконечно медленно, и мы, как три мухи, навечно застывшие в этом приторно-сладком янтаре, кажется, мы навсегда повязаны друг с другом, и что бы мы не делали, как бы не пытались оправдать каждое наше очередное безумие, за ним всегда будет следующее. И следующее. И следующее. Как будто мы герои дрянного мультфильма, персонажи которого наспех вырезаны и склеены из цветного картона. Убогие, неотесанные. Грустное, нелепое порождение стереотипов и человеческих слабостей, вынужденные любить, страдать и умирать на потеху публике, по ту сторону мерцающего голубого экрана. Ведь только там рыжий упрямый еврей может влюбиться в человека, кумиром которого является самый большой антисемит в истории человечества. В человека, который так старательно отравлял его существование всю его сознательную жизнь. Отдаваться ему раз за разом. Признаваться в своих чувствах. Раз за разом. И ничего не обещать. Ко мне наконец приходит болезненное осознание того, что его жизнь и будущее попросту не могли безраздельно принадлежать мне. Здесь, в этой комнате все было так просто и очевидно, нужно было просто принять то, что я и так знал- чертов хиппи тоже любит его, он так же как и я не может без него. Такая слабость, но мне ли упрекать его в этом? Эрик. Тихий шепот возвращает меня к реальности. Кайл кажется таким беззащитным и покорным, стоя передо мной на коленях, смотрит в глаза так внимательно, как будто просит разрешения и, получая едва заметный кивок, выдыхает с облегчением. Его руки почему-то холодные и дрожат, когда он забирается ими под футболку. Меня откидывает на спинку кресла, когда тонкие пальцы справляются с молнией и наконец обхватывают кольцом возбужденную плоть. Осторожно проводит языком по всей длине и насаживается горячим ртом до основания, так глубоко и жарко. Руки сами ложатся на рыжую голову, надавливая, принуждая, наказывая, моей выдержки хватает лишь на то, чтобы не начать вбиваться ему в горло, хотя сейчас он примет и это. Это его способ сказать: прости. Его способ сказать: я все понимаю. Его способ сказать: люблю. И я, конечно, прощаю, ведь что еще мне остается. И я делаю вид, что понимаю, потому что люблю так отчаянно, до боли, до нехватки кислорода, когда тугим кольцом сжимает грудь от нежности, стоит увидеть, как он сонно щурится по утрам, такой теплый и уютный. Я люблю его так, что временами это больше походит на подлинную, чистую одержимость, сметающую все «нельзя» и «если». И тогда мне кажется, что было бы проще убить его, сомкнуть сильные пальцы на этой хрупкой шее и наблюдать, ловя его последний вздох, как угасают жалкие попытки сопротивления и приходит запоздалое осознание неминуемого конца. Смотреть, с каким-то извращенным удовольствием, как медленно гаснет отчаянный отблеск жизни в этих блядских зеленых глазах. Моя последняя, жалкая попытка показать, кто кому принадлежит и подчиняется, заявить свои права на его жизнь. Но, наверное, где-то глубоко внутри, уже тогда я знал, что не стану свободен, даже после его смерти. Где-то на краю затуманенного, накрывшим меня оргазмом, сознания, я чувствую тяжелый взгляд Стэна. Он застыл и, кажется, совсем не дышит. Сигарета в его руках почти истлела, и пепел сыпется прямо на одеяло, и по этому нечитаемому взгляду невозможно определить о чем он думает, глядя, как его лучший друг послушно глотает и облизывает покрасневшие и такие пошло-припухшие губы. Я поднимаю его с пола и усаживаю к себе на колени, как ребенка, прижимая, вздрагивающее тело. Кажется он плачет, но я уже ни в чем не уверен, его заполошный шепот забирается под кожу, пытаюсь выудить хоть одну связную мысль. Не выходит. А Кайл уже целует меня везде куда может достать, губы, скулы, глаза, шею, жадно, исступленно. Дышит сбито, жарко, опаляя неровным дыханием кожу, посылая электрические разряды вниз по позвоночнику. Перехватываю его руки, прижимаю к губам. Он выглядит таким потерянным и виноватым, шмыгает носом, трет покрасневшие глаза, шепчет какие-то бессвязные извинения. И я так хочу попросить прекратить все это, перестать уже мучить всех нас- добровольных участников этого цирка уродов, сделать уже, наконец, свой выбор. Но вместо этого продолжаю молчать, а он все смотрит мне в глаза, как будто и так понимает, знает, что я хочу сказать и чего не скажу. И это моя чертова слабость, ведь на самом деле, я просто отчаянно боюсь, что выбор будет не в мою пользу. Быть со Стэном. Что может быть естественней и проще для него, с этим мистером идеальная прическа, идеальная семья, идеальная жизнь? С ним он вполне мог бы совершить свой камин аут, открыться для всех, создать семью. Создать свое будущее. А что его ожидает со мной? Он перехватывает мою руку и оборачивается, глядя на Стэна, тот смотрит так пристально, что мне хочется спрятать своего еврея, укрыть от этого взгляда, а затем почему-то кивает. Просто легкое движение головой и Кайл выдыхает. С облегчением? Поворачивается ко мне и тянет за собой, увлекая на кровать. Он это серьезно? Кажется на моем лице красноречиво отражается все, что я об этом думаю, потому что в следующий момент еврей замирает, смущенно опускает глаза и кажется краснеет. В этом полумраке не различить, но наверняка краснеет, так привычно покрываясь алыми пятнами. Он ненавидит эту особенность своей кожи, а мне это даже нравится, он кажется таким милым, почти невинным, когда краснеет. И я сдаюсь. Впрочем, как и всегда, позволяя ему то, чего он хочет. Он ложится посередине чертовой кровати, и мне ничего не остается, кроме как лечь рядом. В который раз за вечер я задаюсь вопросом: почему я вообще до сих пор здесь, почему бы не уйти прямо сейчас, просто встать и покинуть эту хиппанутую комнату. Но он такой теплый, мой еврей, такой отзывчивый, и я просто растворяюсь в нем, в его поцелуях, в его прикосновениях. Он прижимается ко мне, в то время как Стэн целует его сзади в шею, ласкает, гладит, прижимаясь пахом к его заднице. Все это просто не укладывается у меня в голове, всего этого слишком много для одной ночи и похоже не только для меня. Первым вырубается хиппи, так и уткнувшись носом в рыжие волосы. Кайла хватает немногим больше, он засыпает по-прежнему прижимаясь ко мне всем телом и так привычно закинув одну ногу мне на бедро. Какое-то время я еще пытаюсь осмыслить все происходящее, хватаясь за обрывки реальности, раскладывая картинки сегодняшнего дня по папкам сознания, но в конце концов усталость, алкоголь и таблетки делают свое дело, и я тоже проваливаюсь в сон. *** Кайл пришел ко мне спустя неделю после вечеринки в доме Марша. Я не видел его всю эту неделю, он не писал и не отвечал на звонки. И я уже начал было волноваться, но потом решил, что ему нужно немного времени, чтобы осмыслить произошедшее. Он часто прибывал внутри своей головы, для него вообще было свойственно слишком много думать, и взваливать себе на плечи все тяжести грехов человеческих. Он кажется похудел и выглядел бледнее обычного, если это вообще возможно, но был на редкость спокоен и собран, даже слишком, нетипично для него, как человек принявший наконец трудное решение, и намеревающийся непреклонно следовать ему. Без ненужных вступлений и прелюдий, он просто подошел и обнял меня, прошептав на ухо, что все закончится, что он сделал свой выбор, что его выбор- я. Тогда я еще не знал, что днем ранее ровно тоже самое он сказал Стэну, поступая как героиня одного из слезливых романов Джека Лондона. Да, это было вполне в духе Кайла. Тот вечер, наверное, можно было бы назвать самым счастливым в моей жизни, если бы где-то на задворках сознания не царапалась бы какая-то смутная тревога. В ту ночь он не остался у меня. А утром его нашли в собственной ванной. С перерезанными венами и в луже крови. Он оставил записку родителям, содержания которой я так и не узнал. Мне позвонили в тот же день ближе к обеду. Странно, с какой поразительной точностью, самые страшные дни отпечатываются в нашей памяти. Я столько всего не помню- имен, лиц, событий- время исправно стирает все лишнее, но тот день я помню отчетливо. Я помню, как окаменел с проклятой трубкой в руке, помню, как время остановилось, и стрелки на настенных часах замерли. Все внутренности скрутило в тугой узел, и к горлу подкатила тошнота. Это не могло быть правдой, просто не могло, это чья-то шутка, нелепый розыгрыш, но дрожащий голос Айка на том конце провода, ясно давал понять, что никакой ошибки быть не может. Осознание случившегося обрушилось на меня со всей тяжестью, и я просто сполз по стенке на пол, кажется в трубке Айк еще что-то говорил, пытался докричаться до меня, но стальное кольцо ужаса сдавило грудную клетку, пресекая любую попытку что-то сказать. Я так и просидел там до вечера, стеклянными глазами пялясь в противоположную стену. Меня как будто выдернули из розетки, отключили, оставив безвольно валяться на полу, как надоевшую игрушку. Игрушка. Мы сломали его, сломали Кайла, день за днем топя его в своей любви, в своих желаниях и страстях, вынуждая его сделать выбор. И он его сделал. Я мог защитить его от кого угодно, но не смог спасти от себя самого. Потом были слезы и крики, метания по дому, разбитые вещи, порезанные руки, пьяный бред. Но все это было потом, а тогда я просто сидел, в сотый раз прокручивая в голове, пытаясь осмыслить, казавшуюся такой абсурдной, фразу: Кайл мертв. *** «В день похорон лил дождь, предгрозовые черные тучи, будто налитые свинцом, роняли тяжелые капли на головы собравшихся. Как будто сама природа оплакивала мою потерю.» Кажется так в романах обычно описывается подобные события? Как бы не так. В день его похорон была ровно такая же погода, как и за день, и неделю до этого. Нещадно палило летнее солнце, заставляя собравшихся потеть и злится в их траурных черных одеждах. Природе было глубоко насрать на какого-то подохшего еврея, вскрывшего себе вены в ванной родительского дома. В смерти вообще до смешного мало романтики, только боль, кровь, грязь, переломанные кости, посиневшая кожа и удушливый запах разложения. А потом ничто - пустота. Кажется еврей верил в Бога, верил в концепцию рая и ада. Однажды он сказал мне, что самоубийцы не попадают в рай, они застывают в вечности такими, какими уходят. В раю таким не место. Как же тогда он мог такое с собой сделать? Говорят, не существует одной большой причины - есть миллион маленьких, которые просто обрушиваются на тебя в один прекрасный или не очень момент. Почему? Этот вопрос задают себе все, кто пережил самоубийство родных, близких, друзей. Любимых. Почему? И вряд ли кто-то находит ответ на этот вопрос. Может глупый еврей решил, что это выход? Вот только нет никакого выхода, и решения проблем нет, потому что после нет ничего. Смерть - не решение и не выход. Смерть - это просто смерть. А Кайл не Кенни. Он не вернется. От этой простой, и такой отвратительной своей правотой мысли, внутри все сжимается, к горлу снова подкатывает тошнота. В этом сраном городишке все всегда через одно место, это одна сплошная гребанная аномальная зона, так что мешает маятнику качнуться в обратном направлении сейчас? Для меня. И вернуть этого чертового еврея назад. В голове всплывают десятки вопросов. Где я ошибся? Чего я не увидел? Мог ли я что-то изменить? Мог ли хоть кто-то это изменить и не допустить его смерти, или все так и было задумано с самого начала блядскими кукловодами сверху? Иногда мы говорили с ним о смерти. Отчего-то его привлекал этот лозунг всех неформалов: «Live fast, die young, leave a good-looking corpse». Ему это нравилось, нравилась сама идея вспыхнуть и сгореть так рано, как Курт Кобейн, Эми Уайнхаус, Сид Вишес, Джеймс Дин. Я считал это проявлением некого юношеского максимализма. Лишь однажды он заговорил о самоубийстве. Но я просто не воспринял его слова всерьез. Да и как я мог? Что должно произойти в жизни этого рыжего семнадцатилетнего еврея из самой благополучной семьи самого неблагополучного города штата? Его все любили, буквально все: семья, друзья, Стэн. Я. Особенно я. Родители уже продумали и расписали всю его счастливую радужную жизнь. Наверное меня и Стэна в ней не планировалось, но кого это волновало? Сейчас это уже не имело значение. Все, что я когда-либо знал, или думал, что знаю про Кайла, потеряло всякий смысл. Я оглядываюсь вокруг, в поисках знакомых лиц, и даже себе боюсь признаться, что ищу в толпе темноволосую голову хиппи. Баттерс нервно жмется рядом, периодически его плечи начинают трястись от плохо сдерживаемых рыданий, которые временами переходят в тихие завывания. Я не плачу, просто не могу, внутренности как будто сковало льдом, откуда взяться слезам? Наверное, со стороны, я выгляжу как настоящий бездушный ублюдок. Плевать. Нахожу глазами Стэна, он, кажется, пьян, судя по тому как его поддерживает Кенни, периодически одергивая и успокаивая. Стэн плачет. Нет, даже не так. Стэн рыдает, вцепившись в Маккормика, как в спасательный круг. На него по-настоящему страшно смотреть сейчас, и я отворачиваюсь, лишь бы не быть непрошенным свидетелем такого откровенного проявления человеческого горя. Если верить теории мультивселенной- наша вселенная не единственно возможная, это не конечный, и уж точно не самый лучший вариант. Существуют тысячи тысяч других вселенных, множество вариантов, которые отличаются друг от друга, иногда незначительно, а иногда и колоссально. Любое случайное решение в разных вселенных может привести к совершенно противоположным результатам, любая незначительная мелочь может иметь значение. Однажды, в одной из этих вселенных кости упали на стол, и их грани показали совершенно другие цифры. В этой вселенной я просыпаюсь в своей постели и вижу, как солнечные лучи бликами играют в рыжих волосах. В этой вселенной он притягивает меня к себе и целует. В этой вселенной он дышит. В этой вселенной он жив. *** Он приходит спустя три дня после похорон. Уставший, помятый, весь какой-то изможденный и серый, пахнущий виски, сигаретами и кофе, которым, видимо, пытался привести себя в норму. Тщетно. Он, кажется, еле держится на ногах, цепляясь за дверной косяк, как за последний оплот реальности в его рухнувшем мире. Я знал, что он придет, рано или поздно он сломается, и придет именно ко мне. Но что я мог ему сказать? Паршиво выглядишь, хиппи. Пытаюсь собраться с мыслями, одевая дежурную кривую ухмылку. Ты себя-то давно видел? Шарится по карманам, выуживая последнюю помятую сигарету и старую зажигалку, дрожащими пальцами пытается закурить, роняет ее, тихо матерится. Усталость последних дней и бессонных ночей вдруг сваливается на меня со всей злоебучей силой. Какого черта ты пришел, Стэн? Этот вопрос изначально не имеет смысла, он не сможет сказать мне что-то, чего я не знаю, это просто бессмысленные слова, призванные заполнить угнетающую тишину. И только тогда он с трудом поднимает голову и смотрит мне в глаза. Не знаю, что я ожидал в них увидеть, но кажется именно в этот момент, впервые в жизни, я испытываю почти животный ужас. С лица Стэна на меня смотрят мои же глаза- эти пустые дыры, которые я видел в зеркале последние дни. Я перестал смотреть в зеркало. В эту самую минуту по ту сторону двери стою я.  Что я могу сказать самому себе? Я хочу захлопнуть перед ним дверь, уйти и напиться до таких зеленых чертей, чтобы забыть где верх, а где низ, забыть себя и на какой я планете, забыть эти мертвые глаза, говорящие, что все это чертова реальность, это не сон, все взаправду, Кайл мертв на самом деле. Мертв. Насовсем. Без права все переиграть, без двух запасных жизней, ведь мы же не в игре. Мы же не в сраной игре. Он делает шаг и буквально падает в мои объятья, цепляясь за футболку, обнимает за шею, что-то неразборчиво шепчет куда-то в район ключицы. И я пропускаю тот момент, когда его губы накрывают мои, и в этом поцелуе столько боли и отчаяния, столько одиночества и пустоты, что я просто сдаюсь. Прижимаю его к себе и целуюцелуюцелую, до крови кусая сухие потрескавшиеся губы, ощущая вкус кофе и дешевых сигарет. И это все, что у нас осталось- пустота, которую мы пытаемся заполнить друг другом. Отчаяние, рвущее нас на части, обрывающее все связи с реальностью, и остается только цепляться друг за друга, чтобы окончательно не потеряться и не слететь с катушек. Хотя может я чертовски заблуждаюсь и уже слишком поздно. Трахни меня. Стэн первым разрывает поцелуй. Пожалуйста. Мне это нужно. Снова этот взгляд. Блядь, кажется, я сделаю все, что он попросит, лишь бы он не смотрел мне в глаза, лишь бы не видеть в них свое отражение. За руку тащу его по лестнице, он спотыкается и матерится собирая собой все возможные углы моего дома, буквально затаскиваю его в комнату, толкая на кровать. Черт, Стэн, да тебе просто нужно поспать. Когда ты в последний раз спал? Или ел? Или вообще прибывал в этой реальности? Я уверен, что говорю это вслух. Садится на кровати, свешивая ноги на пол, берет за руку, тянет на себя. Даже в сумраке плохо освещенной комнаты вижу этот безумный взгляд. Хочется взять и встряхнуть его как шарнирную куклу: твою мать, Стэн, не ты один чего-то лишился, не тебе одному хочется забраться на самую высокую крышу этого сраного города и в последний раз сыграть парня в плаще и маске, оставив напоследок на асфальте свое переломанное, искореженное тело. Но это слишком просто, и слишком ничтожно. Слабость, которую я не могу позволить ни себе, ни ему. Ты обещал, Картман. Упрямый шепот. Упрямство- не твое качество, хиппи. А какое твое? Импульсивность? Несдержанность? Кажется, за столько лет я так и не узнал тебя. Снова целует, жадно, собственнически, кусает и буквально вылизывает мой рот. Твою мать, кого ты представляешь сейчас? Разрываю поцелуй, перехватываю его костлявые запястья, (блядь, он вообще ничего не ест), фиксирую их над головой, прижимая к кровати. В эту игру можно играть вдвоем, Стэн. Стоит только закрыть глаза, и можно представить совсем другие непослушные волосы, цвета расплавленной меди. Зарываюсь в них пальцами, оттягиваю, заставляя прогнуться и обнажить горло, целую, кусаю и зализываю почти нежно, оставляю отметины на коже, пока он хрипло стонет и выгибается, пытаясь увеличить контакт, трется об меня, как обдолбанная шлюха. Эрик. Черт, таким я его еще не видел. Это уже не просьба, это мольба, а я его гребанный добровольный мессия. Пытаюсь выровнять дыхание, выходит до смешного плохо. Одежда, какого хрена на нем столько одежды? Негнущимися пальцами расстегиваю ремень, стягиваю джинсы вместе с бельем- их даже не приходится расстегивать, настолько он похудел. Толстовка летит на пол, где вскоре к ней присоединяется и моя одежда. Переворачиваю на живот, он весь сжимается, словно ожидая удара, сейчас он такой беззащитный, хрупкий, и в этой темноте так приятно отдаться иллюзии. Вдыхаю его запах, раньше я ненавидел его -ведь Кайл часто приносил его на своей коже- этот запах, эту невидимую глазу метку. И я старался поскорее избавиться от него, каждым прикосновением стирая с бледной еврейской кожи, отмечая его собой. Теперь это уже не имеет значение. Так даже лучше, еще проще представить сейчас его. Расслабься, я не причиню тебе боли. Куда уж мне, больнее быть и так уже не может. Ни тебе, ни мне. Какую изощренную пытку мы можем придумать друг для друга, чтобы хоть ненадолго вытеснить эту боль? Даже моей извращенной фантазии на это не хватит. Глажу по спине, отмечаю пальцами каждую выпирающую косточку- это больше похоже на какой-то ритуал, стряхиваю наваждение. Подношу руку к лицу, послушно открывает рот и вылизывает пальцы, влажно, пошло, слегка прикусывая. Надавливаю на поясницу, заставляя прогнуться, растягиваю тягуче медленно, пока он не начинает сам насаживаться на пальцы и материться. Давай же. Моя рука ложиться на тонкое горло, сдавливая, перекрывая доступ кислорода, когда я вхожу в него сразу, одним движением. Из его горла вырывается почти хрип, но я не даю времени привыкнуть, сейчас ему это не нужно. Ослабляю хватку на горле, продолжая двигаться мощными толчками, он так громко стонет, подается навстречу, насаживаясь глубже, что кажется так просто потерять контроль. Отпустить тормоза, закрыть глаза и представить совсем другие губы, с которых слетают эти жаркие стоны. Совсем другое горячее узкое тело, такое податливое и доступное, также выгибающееся подо мной, гладкую алебастровую кожу с россыпью мелких веснушек, к которой так приятно прикасаться, гладить, целовать, вылизывать. Кайл. Я не знаю с чьих губ срывается этот полувздох-полустон. Это уже не имеет значение. Мы повязаны с тобой, Стэн, и что бы мы не делали, как бы этого ни хотели- эта связь никуда не денется. Он так прочно связал нас при жизни, кто мог знать, что после его смерти эта связь только окрепнет? Опутает нас морскими канатами и утащит на самое дно бездны. Туда, где от моих пальцев на коже остаются синяки, где непроглядную тишину разрывают хриплые стоны и пошлые звуки ударов кожи о кожу. Тебе совсем немного надо, чтобы сорваться и рухнуть, оглушенным звенящей пустотой в твоей голове. Мне нужно немногим больше, чтобы отправиться следом. Тишина оглушает. Так тихо, что я слышу как бешено пульсирует кровь в висках . Так тихо, что ему не удается скрыть задушенные всхлипы. Наверное, я ожидал нечто подобное, да и в конце концов я видел его слезы на похоронах, но я все равно теряюсь. Плотину прорвало, а я к этому совсем не готов. Да и какого черта, почему именно я должен быть сильным? Почему именно я должен утешать тебя, Стен? Я могу назвать миллион причин, почему я не обязан этого делать, но вместо этого я притягиваю его и прижимаю к себе, укрывая одеялом. Время застывает, как тогда в той комнате, и его всхлипы кажутся такими громкими в этом удушливом вакууме, что мне остается только гладить его по волосам и шептать всякий вздор, в который едва ли верю я сам. Он засыпает, продолжая всхлипывать во сне, как ребенок, которого обидели так сильно, так горько, что даже во сне это не отпускает его. А я еще долго смотрю на белые полосы света фар на потолке, вспыхивающие и гаснущие, когда за окном проезжает очередной автомобиль. Со временем его дыхание выравнивается, и я почти рад этому. Почти. Память опять возвращает меня назад во времени, и я снова пускаю эту заезженную старую клячу кругами по манежу своего сознания. Память накрывает волнами, мысли путаются, реальность смешивается с фантазиями, все повторяется снова и снова, по кругу, как заевшая пластинка, как горячечный бред, пока наконец, вымотанный и опустошенный, я не проваливаюсь в сон. *** Говорят, что самый страшный день вовсе не тот, когда ты кого-то теряешь, ты еще не осознал реальность происходящего, сбивает с толку суета и необходимость принятия такого количества важных решений. Самое страшное- это последующие дни, ведь суета прошла, решения приняты, а он все так же мертв, и тебе ничего не остается, как признать эту данность, принять ее, пропустив через себя, и жить с ней дальше. Никого не волнует как, но ты должен продолжать тащить свою тушку дальше, будешь ли ты притворяться, улыбаясь и убеждая окружающих, что ты в порядке, или же сломаешься и обречешь себя на эти вечные сочувствующие взгляды, полные омерзительного понимания и жалости. Утро приходит, хочешь ты того или нет, ему глубоко насрать, что у тебя раскалывается голова от тяжелых ночных кошмаров, и сил нет даже на то, чтобы повернуть ее и посмотреть на источник легкого сопения под боком. Я открываю глаза и события вчерашнего дня проносятся, как паршивый артхаус Энди Уорхола, включенный на перемотке. От нахлынувших воспоминаний меня пронзает острой волной какого-то болезненного возбуждения. В памяти всплывают хриплые стоны и бессвязный шёпот, такая несвойственная Маршу покорность и открытость, его руки беспорядочно комкающие простыни. Абсолютная власть над этим разбитым, сломленным подростком, который спит сейчас, уткнувшись носом мне в плечо. Эрик, пожалуйста. Твою мать, все так неправильно. Через пару месяцев я уеду в колледж и сделаю все возможное, чтобы никогда больше не возвращаться в этот забытый богом проклятый город. Стэн уедет в свой колледж, и вряд ли мы когда-нибудь встретимся. Но так будет лучше. Так будет правильно. Стэн переживет это, потратится на сеансы у психоаналитика, оборвет телефон Кенни, заведет новых друзей, которым в первую очередь расскажет о своем мертвом еврейском друге. Кайл всегда будет с ним, следовать рядом неслышной тенью, рыжим ангелом-хранителем. Хиппи сделает все, чтобы заменить эту боль блядской светлой памятью о перерезавшем вены любовнике и друге. О чертовом еврее, который наебал нас обоих, оставив гнить здесь, в этом сраном мире, который вряд ли заметил его отсутствие. Хотел бы я быть этим самым невнимательным и равнодушным миром, хотел бы я не заметить, не думать, не помнить, не знать. Никогда не встречать его. Но я встретил. Я знаю, Стэн лучше справится с этой болью без меня, ведь я всегда буду для него ненужным живым напоминанием. Я верю в то, что чертов хиппи сможет. А я. Я закопаю эту боль так глубоко, как только смогу, под грудой щебенки и булыжников новых воспоминаний, новых лиц, друзей, врагов, просто прохожих. Новых мест, никому не нужных скучных фактов, новых переживаний, страхов, разочарований, открытий, новых эмоций и чувств. Я похороню ее в себе. Я оставлю своего рыжего еврея здесь, в этом городе, в этой самой комнате, тихо спящим в моей постели, в этих розоватых лучах солнца, с танцующими в таких, до безумия любимых волосах, бликами. Живым. Ведь на самом деле он все еще жив. Где-то там. Где-то в другой вселенной. «Live fast, die young, leave a good-looking corpse»- неофициальный лозунг части представителей рок-н-ролл и панк субкультуры, переводится как «Живи быстро, умри молодым, оставь красивый труп».