Крыша

На крыше высотного дома прохладно, я это чувствую даже сквозь теплую кофту, которую мне когда-то подарила мама. Ветер кружится вокруг, завывая в водосточной трубе. С неприятным свистом он носится вокруг меня, заставляя вздрагивать и передергивать плечами. Я сижу на краю большого, когда-то красивого, но теперь до жути уродливого и тоскливого здания, которое пустует с момента своего появления. Недостроенное и жалкое, оно возвышается посреди городской улицы, следя за прохожими своими мертвыми и пустыми глазами. По периметру оно обнесено большим забором, который должен охранять дом от посягательств людей. Но, как видно, он не справляется со своей задачей. Я усмехаюсь в пустоту и, нагнувшись, чуть подаюсь вперед, смотря на слабо подсвеченную остановку и редко проезжающие машины. Людей практически нет, а вдалеке, если присмотреться, видны жилые дома, в глазницах которых горит яркий огонь. Ветер опять завывает над ухом, отчего я вздрагиваю и чуть ближе подсаживаюсь к краю. Заглядываю вниз и смотрю в черную бездну, тянущуюся прямиком в ад. Та чернота до жути завораживает и зовет вниз, зовет в полет с немыслимой силой. Хотелось бы прыгнуть, да только неинтересно это. — И не страшно тебе? — спрашивает голос позади меня, и я дергаюсь так сильно, что чуть ли не срываюсь с крыши. Только чудом сумев зацепиться за выпирающий кирпич, не исполняю желание бездны, которая так стремительно уговаривает меня упасть в ее объятия. Даже после такого не отсаживаюсь от самого края, продолжая беспечно болтать ногами. — Мне всегда страшно, — отвечаю я и вновь устремляю взгляд вниз. Чернота завораживает с новой силой, поэтому я зажмуриваюсь. — Я надеюсь, ты не прыгать сюда пришел, — опять говорит он спустя некоторое время. Меня все подмывает обернуться и посмотреть на того, кто осмелился так же, как и я, залезть сюда посреди непроглядной ночи, но отчего-то я лишь томлю себя ожиданием. — А я надеюсь, что ты не пришел сюда переубеждать меня в этом, — насмешливо отвечаю и слегка отклоняюсь от края, поднимая голову вверх. Звезды. Миллионы маленьких огоньков смотрят на меня, освещая небо своими маленькими лучиками, разбавляя его непроглядность. В эту ночь даже полная луна выкатывает свои бока, прокладывая тянущиеся дорожки света по улицам. Я вздыхаю. Непостижимое спокойствие охватывает меня, заставляя чуть ли не жмуриться от теплоты, зародившейся в душе. — Никогда не занимался такой бредятиной и не буду начинать. — Я слышу, как он мимолетно усмехается и пинает какой-то маленький камешек, который пролетает рядом со мной и срывается вниз. Я чувствую, что он подходит ко мне сзади, что-то неслышно шепча или просто дыша слишком громко. Ветер резко стихает, из-за чего я могу расслышать, как он нервно выстукивает ритм на какой-то поверхности. — Почему же бред? Ты не думал, что сможешь помочь людям передумать? — Я тяжело вздыхаю, а на моих губах расцветает легкая улыбка, которая впервые за несколько месяцев греет душу. Я уж думал, что разучился улыбаться. Он все еще стоит у меня за спиной, но меня это не пугает. Отчего-то я верю, что он не станет толкать меня вниз, в черноту. Я слышу, как он шмыгает носом и чем-то шуршит — после в воздухе ощущается слабый запах сигаретного дыма. — А зачем мне их переубеждать? — спрашивает он и затягивается. — Они сами решают свою судьбу, сами решают спрыгнуть. Кто я такой, чтобы им мешать? — Он медленно выдыхает, а до меня долетает тающее облако сигаретного дыма. — Это же бессмысленно. — Он громко шмыгает носом и рывком выбрасывает сигарету, которая пролетает мимо меня и все так же улетает вниз. Лишь тлеющий конец прочерчивает и разгоняет мрак, пока не разбивается о землю. — И потом, мне от этого не прибавится… в смысле, ну, помогу я им, а выгода? — он легко посмеивается над своими словами, и я слышу, как шуршит мелкий сор у него под ногами. — Ты прав, — отвечаю я, — в этом нет никакой выгоды. — Вот ты меня понимаешь. — Он садится по правую сторону от меня. Я вижу лишь мелькающую тень его улыбки, а лицо, скрытое за капюшоном, тонет в тени. Нижняя часть его лица покрыта мелкой щетиной. На подбородке виднеются несколько маленьких, совсем незаметных прыщей. — Как тебя зовут? — спрашивает он, а я опять вижу его улыбку, которая расцветает на лице, преображая его. Вкупе с его загадочным образом и этим накинутым на глаза капюшоном, он создает образ некоего страдальца или же чересчур открытого человека, который не удивится ничему в своей жизни. — Алексей, — отвечаю я, пристально глядя на него, — а тебя? — Ха, — усмехается он, слегка отстраняясь назад, — меня тоже зовут Алексеем. Я вижу, как открыто он улыбается, и не могу сдержать ответной улыбки. Он подсаживается ближе и опирается на левую руку. Рукава его толстовки закатаны до локтей, и я вижу в неровном свете неба шрамы, которые испещряют его руку своими уродливыми отметинами. Эти шрамы явно когда-то были глубокими и рваными, потому что кожа его рук имеет неровный контур. — Ну, так, Алексей, — он делает акцент на имени, — что привело тебя на крышу ночью? — Он придвигается еще ближе и садится ровно, вглядываясь в меркнущие огоньки многоэтажек и различных магазинных вывесок. — Так ты же считаешь бредом спрашивать у людей подобное, разве нет? — Я пристально на него смотрю, замечая на правой руке, которой он почесал себе нос, серебряное кольцо, надетое на мизинец. По обыкновению такие детали никогда не бросаются в глаза, но этот парень, Лёша, все-таки смог заинтересовать меня. — Я считаю бредовым отговаривать людей от их поступков, а ты, как я уже понял, прыгать не собираешься. — Лёша поворачивает голову ко мне, но его глаз я не вижу, потому что на нем все еще надет капюшон. — Так что мне действительно интересно, что ты делаешь здесь. Я киваю ему и задумываюсь. А ведь действительно, зачем я сижу здесь? На этот вопрос у меня нет ответа. — Я не знаю, — просто отвечаю я, поджимая губы. — А ты что здесь забыл? — Я чувствую, что разговор на исходе, но мне не хочется его заканчивать, а как развить его дальше, не знаю, потому что нечасто попадаю в подобные ситуации. — Когда я не могу уснуть, то прихожу сюда покурить да и просто развеяться. — Лёша причмокивает губами и как-то резко улыбается. Покачав головой на мой невысказанный вопрос, он лезет в карман за пачкой сигарет. — Будешь? — спрашивает он, а я лишь утвердительно киваю, забирая у него из рук одну сигарету. Достав зажигалку, он зажигает огонь и сует его мне под нос. Слегка отшатнувшись от резкости его действий, я прикуриваю сигарету. Лёша подносит руку ближе к лицу и так же чиркает зажигалкой. Неровный свет огня озаряет его лицо, показывая мне шрам на лбу, над самым глазом. Больше его миловидные черты лица не омрачает ничего, кроме этого белого, высеченного на коже шрама. Он тоже прикуривает свою сигарету и переводит на меня взгляд своих пронзительных голубых глаз, а после резко задувает огонь. Мы обратно погружаемся во мрак ночи, только маленькие горящие точки еле как подсвечивают наши лица. Мы курим в молчании. Никто не спешит заводить разговор, да и не нужно это. В этой тишине приятно находиться. Я просто млею от внутреннего спокойствия и уюта. Вместе с ним мне комфортно как никогда. Так мы сидим на крыше до самого восхода солнца. Большую часть этого времени мы молчим, но даже это не портит умиротворения. Как только первые лучи восходящего солнца облизывают самые верхушки многоэтажек, я спешу покинуть крышу. Мне не хочется бросать Лёшу одного, но, увидев его спокойный, в чем-то безучастный взгляд, я ухожу.

***

Тихое и умиротворенное утро опускается на город, обволакивая его своими теплыми лучами. Даже в столь ранний час на улице встречаются прохожие, которые спешат по своим делам: среди них усталые и замученные рабочие, которые с трудом поднимаются каждый день на ненавистную работу. Также попадаются молодые и не очень мамочки, которые нетерпеливо идут, подгоняя своих детей. Некоторые из заспанных деток даже упираются, заставляя мам кипеть от скрытой злости и негодования. Встречаются на пути и пожилые люди. Некоторые из них стремятся на работу, а другие — в больницы, чтобы занять чуть ли не первые места в очереди. Иногда попадаются даже молодые люди. С той ночи на крышу я так и не поднимаюсь, а, соответственно, Лёшу я больше не вижу. Также я не знаю, хочу ли я еще раз увидеть его. Этот парень противоречив, и некоторые его действия откровенно пугают, но что-то в нем все-таки есть, раз он запомнился мне настолько хорошо. Возможно, я бы не отказался еще раз встретиться с ним. За обыденными делами утро плавно перетекает в день, а дальше — в вечер. На темнеющем небе показываются еле видные звезды, которые тонут в лазурном мареве заходящего солнца. Вечер спокойный, я бы даже сказал, что тихий. В редкой траве за бортом тротуара стрекочут кузнечики, и летают редкие стрекозы. Птицы слегка щебечут, создавая приятную музыку, которая захватывает сердце и разливается по венам теплом. Не улыбнуться такому невозможно, поэтому я, слегка смущенный, иду и пытаюсь сдержать рвущуюся наружу распирающую радость. Возвращаться домой отчаянно не хочется, поэтому я решаю заглянуть в парк. Как обычно, там многолюдно: родители вместе со своими детьми гуляют на специальной площадке, собаководы не спеша прогуливаются по окраинам парка, неся в руках пакетики и совки, подростки сидят на лавочках и что-то шумно обсуждают. Суета и гомон оживляют это место, делая его более уютным и живым. Большая часть аллей освещена фонарями, но есть также и темные углы, в которые никто не спешит заходить. Чернота людей пугает, поэтому они стремятся держаться света, чтобы чувствовать себя более комфортно. Меня же тьма не сильно трогает, потому что я понимаю, что большая часть того, чего мы боимся — придумана, а во мгле все это просто оживает. Если держать свое воображение под контролем, то и страхи отступят на второй план. Поэтому я и хожу по всему периметру парка, заглядывая в самые темные и жуткие места. Как ни странно, но там пусто, поэтому серьезных опасений не возникает. На улицу стремительно опускается ночь. Холодный воздух начинает разгонять прохожих по домам. И парк не спеша пустеет, только подростки не собираются сбегать с насиженных лавок. Часовая стрелка все ближе подбирается к одиннадцати вечера, а я все еще не могу заставить себя пойти домой, потому что вновь не хочу остаться в одиночестве в четырех стенах. Такое упадническое настроение проще выносить на улице, когда тебя окружают хоть и не знакомые, но все же люди. Вздохнув, я решаю еще немного развеяться, поэтому иду на еще один круг по парку. Временами фонари, которые работали исправно, гаснут, экономя энергию, поэтому без дополнительного света парк выглядит черным и неприступным. Он кажется мне практически таким же, как пустая пропасть под ногами, когда я был на крыше. От таких сравнений становится неуютно, и мурашки ползут по коже. Я медленно бреду по аллее, глядя под ноги. Темнота полностью скрывает меня от редких прохожих, да и я практически никого не замечаю, когда погружаюсь в свои мысли. Резкий толчок в плечо заставляет меня поднять голову. — У тебя проблемы? — спрашивает меня грубый и властный голос, который заставляет меня нахмуриться. — А у тебя разве нет проблем? — равнодушно отвечаю я и пытаюсь обойти парня, но натыкаюсь на кого-то еще. Рядом слышится недовольное сопение и ехидные подначивания. Оказывается, что тот парень, на которого я налетел, не один. С ним как минимум еще три или четыре человека, которых я смог обозначить по голосу. — Ты, блядь, нарываешься, — практически выплевывает он, находя в этой тьме меня и вцепляясь в рубашку. За столь короткое знакомство мне доводится узнать, что у него очень грубая и резкая хватка, точь-в-точь такая же, как и его голос, что у него очень большие и тяжелые руки, и что меня, скорее всего, сейчас будут бить. От его сильной хватки мне удается избавиться только тогда, когда над нашими головами зажигается фонарь, который и помогает осуществить побег. Ослепленный светом, этот парень подслеповато моргает, поэтому освободиться от ослабших рук — дело пяти секунд. Отходя назад, я случайно наступаю на ногу одному из прихвостней грубияна. — Ну все, тебе пизда, пидор, — ревет тот парень, которого я задел, и хочет уже кинуться, когда слышит: — Это вам сейчас пизда будет, если не рассосетесь. — Этот голос мне знаком, только сейчас, именно в этот момент, он наполнен страшными нотками гнева и раздражения. — О, а это что еще за хуй нарисовался, — распаляется тот парнишка, пока его не останавливает, по-видимому, главный среди них: — Уходим, парни, — говорит он четко, разворачиваясь. — Чё? Так просто кинем этих мудаков? — Ебало завали. Я сказал — уходим. — Находясь вполоборота, он трескает раскрытой ладонью по голове особо нервного паренька и медленно бредет по стремительно темневшей аллее. От резко погасшего света перед глазами настает кромешная тьма. Проморгавшись и, наконец, привыкнув к ней, я бреду вперед, зная, что Лёша идет за мной. — Это очень странная ситуация, — проговариваю я, спотыкаясь о поребрик, но не падая, — я борюсь с желанием поинтересоваться, что это только что было, и остаться в неведении. — Я не знаю, что тебе на это ответить, — говорит он насмешливо. — Я знал, что у нас район не очень жизнерадостный, но что дошло до такого маразма, я не предполагал. — Я слышу, как Лёша легко хохочет, и чувствую, как он кладет свою руку мне на плечо, как будто в подбадривающем жесте. — У каждого района свои особенности, которые не стоит нарушать, — просто отвечает он, сжимая мое плечо. — Это как свое отдельное государство, в которое посвящены только избранные. В плохом смысле слова, конечно. — И кто ты в этом дурдоме? — спрашиваю я и поворачиваю голову к Лёше. — Я что-то наподобие регулирующей силы, — очередной фонарь, который до этого не горел, вспыхивает ярким светом, и я на мгновение вижу его голубые смеющиеся глаза и улыбку. Я ослеплен не только светом фонаря, но и его горящими глазами, его улыбкой — им всем. — Типа шериф всего города? — На мои слова он громко, как-то надрывно хохочет и утвердительно кивает. От этого его капюшон, натянутый чуть ли не до лба, съезжает, а потом и вовсе падает на плечи. Без него он кажется каким-то открытым, даже уязвимым. Его коротко стриженные каштановые волосы на вид кажутся очень колючими. Лицо без этого дурацкого капюшона выглядит разительно иначе, как будто передо мной стоит совсем другой человек. — Типа того, — отвечает он и улыбается, не удосужившись опять накинуть капюшон на голову. — Ну что, пошли? — Он играет бровями и подталкивает меня вперед. Стрелки часов плавно переваливают за двенадцать ночи. Темень, попеременно царившая в парке, больше не нагнетает, а луна, так ярко светившая в небе, с заботой освещает открытые участки дороги. Лёша довольно легко отвечает мне на все вопросы, которые появляются в голове. Он отвечает на них всех без утайки, что подкупает мое доверие к нему. Ближе к пятому вопросу я вдруг осознаю, что мне это совсем не нужно знать. Что я просто перегорел этой темой, и теперь она меня больше не интересует. На мой резко прерванный разговор Лёша ничего не отвечает, только лишь невесомо гладит по плечу. — Будешь курить? — предлагает он мне, доставая из кармана пачку. На этот раз я отказываюсь, на что Лёша только подмигивает. Он сует в рот сигарету, зажимает фильтр губами и, плавно чиркнув зажигалкой, поджигает конец. Вдохнув в себя, он выпускает едкий дым, который тут же уносит встречный поток ветра. Лёша выдыхает расслаблено, его плечи чуть опускаются, как будто сбросив напряжение. Он легко улыбается и пялится в небо, выдувая кольца из сигаретного дыма. Лёша кажется удовлетворенным жизнью, и мне это приходится по душе. — Сигареты и хорошая компания — лучшее успокоительное, — бормочет он, зажимая в губах фильтр практически истлевшей сигареты. Я на это ничего не отвечаю, лишь несмело приобнимая его в ответ за плечи. Он вновь улыбается мне и, отстранившись, выкидывает потухшую сигарету в урну. Так мы гуляем всю ночь, держась друг за друга и разговаривая.

***

После того дня мы видимся с Лёшей практически каждый день, что позволяет нам лучше узнать друг друга. Мне приятно разговаривать с ним на разные темы, приятно видеть его улыбку. С нашей первой встречи на крыше он больше не кажется мне невозможно одиноким, каким был в тот момент. Он открывается мне с новой стороны от встречи к встрече. — Сегодня мы пойдем ко мне в логово, — говорит он утром, когда мы случайно (или не очень) сталкиваемся на остановке. Солнце ярко светит, да и припекает очень сильно, поэтому Лёша без своей черной толстовки, которую, судя по всему, никогда не снимает. На нем старая, слегка застиранная однотонная футболка и обрезанные по колено джинсы. — Поведешь меня к волкам? — спрашиваю я, усмехаясь. Даже такое раннее утро слишком яркое, отчего приходится прищуривать глаза, чтобы не причинять себе дискомфорт. — К одному конкретному волку. — Лёша высматривает номера автобусов, которые медленно выворачивают из-за угла. Его глаза слегка слезятся от солнца, поэтому я достаю из рюкзака кепку и надеваю ему на голову. Козырек закрывает его глаза от света, что позволяет мне заметить удивление, отразившиеся в них. Улыбнувшись, я хлопаю его по плечу и медленно подхожу к подкатившему автобусу. Быстро махнув ему рукой, я залезаю в салон, где чуть прохладнее, чем на улице. Лёша, как ни странно, не машет мне в ответ. Он опускает голову и натягивает кепку чуть ниже, скрывая свое лицо от любопытных глаз, в том числе и от меня. Только спустя несколько минут я понимаю, что он смущен. День проносится в суете, поэтому наступление вечера оказывается слегка неожиданным. После близкого знакомства с Лёшей я перестаю чувствовать себя так обреченно. Он становится для меня некой отдушиной, благодаря которой я начинаю больше разбираться в себе и своих поступках. Это кажется как никогда кстати, тем более в свете последних событий. Мне нравится Лёша, а я нравлюсь ему — это бесполезно отрицать. Да, я уверен, никто из нас этого и не отрицает. Мы были теми, кем были, не играя дополнительных ролей, придуманных нами или обществом. Мы были настоящими, когда оставались вдвоем, и это было самым ценным в нашем общении. Мы были с ним на одной волне, понимая не только мысли, но и желания друг друга. Лёша встречает меня все на той же остановке, только теперь, когда солнце садится и жар бывшего дня спадает, он опять облачает себя в толстовку, только помимо обычного капюшона, которым он закрывается от большинства, добавляется еще и кепка, чей козырек выглядывает далеко вперед. — И не жарко тебе ходить вот так? — спрашиваю я его, улыбаясь. — Я привык как-то, — отвечает он. — Пошли? — он спрашивает это тихо, как будто бы неуверенно, но я точно знаю, что такого быть банально не может. Лёша делает что-то только тогда, когда точно уверен в своих действиях и в необходимости этих действий, без этого он не делал бы ничего в своей жизни. — Пойдем. Мы идем долго. Похоже, Лёша просто водит меня вокруг да около, пока мы не оказываемся рядом с тем недостроенным домом, на котором впервые познакомились. Я хочу было возмутиться, но Лёша хватает меня за локоть и тянет в противоположную сторону, которая ведет в жилые дворы. Там, в одинокой среди пятиэтажных зданий десятиэтажке и живет Лёша. Его квартира находится как раз на последнем этаже, через окна которого видна недостройка. Открыв дверь, он пропускает меня внутрь, а потом входит сам, закрывая ее на засовы. Я неспешно разуваюсь и оглядываюсь: его квартира просторная и слишком пустая для него одного. Длинный коридор, который идет разветвлениями в несколько комнат, слишком огромен, а нагнетающая тишина, царившая во всем доме, заставляет чуть ли не сходить с ума. — Как ты здесь живешь? — я поворачиваюсь к Лёше, встречаясь с ним взглядом. — Я здесь практически не появляюсь, — отвечает он вскользь, сбрасывая капюшон вместе с кепкой. — Проходи на кухню. — Он жестом указывает направление. — Чай или кофе? — спрашивает он участливо, доставая два стакана. — Давай чай, — отвечаю я, — без сахара. — А ты у нас суровый, чай да без сахара пить, — усмехается он, ставя чайник. — Сам-то что будешь? — спрашиваю я, становясь рядом с ним. Мы соприкасаемся плечами, пока Лёша соображает напитки: — Кофе и без сахара? — удивляюсь я, когда вижу, чем наполняет Лёша вторую чашку. — Кто из нас еще дикий. Чайник закипает на удивление быстро, и, разлив горячую воду по кружкам, мы переставляем их на стол. Усевшись рядом, мы некоторое время молчим. Было как-то неловко начинать разговор, и эта давящая тишина была хуже всего. Первым пытается завести разговор Лёша, и я его охотно поддерживаю. Крохотная кухня наполняется нашими веселыми голосами и смехом, сразу преображаясь, являя собой оплот всепоглощающего тепла и доверия, а еще, возможно, совсем чуть-чуть влюбленности. Не успевает кончиться старый разговор, как тут же возобновляется новый. Сейчас у нас такое небывалое единение душ, что внутри все поджимается от предвкушения. Кажется, что мы ходим по тонкой грани, которую так легко переступить. Самым первым эту грань переступает Лёша. Он наклоняется ко мне и мимолетно целует, вкладывая в это действие нечто особенное, нечто интимное. Он прижимается к моим губам своими горячими и сухими губами, не стремясь углубить поцелуй. Я подаюсь ему навстречу и делаю второй шаг, который приближает нас к более очевидному концу — я отвечаю на поцелуй. Я шагаю в пропасть вместе с ним, не опасаясь падения. Я понимаю, что если нам когда-нибудь и суждено будет упасть, то это произойдет не сейчас, поэтому со страстью окунаюсь в омут забвения. Если нам будет суждено разбиться, то мы сделаем это вместе при любых обстоятельствах. Настает глубокая ночь, и мы перебираемся в другую комнату. Выключив свет на кухне, я вижу из окна все ту же недостройку, которая безучастно возвышается над землей, смотря на людей и другие дома мертвыми глазами.