Длиной в жизнь

Когда Чжамао оглядывается назад, то видит их детство. Фотография в дурацких костюмах, которая простояла все эти годы на его прикроватной тумбочке - на всех прикроватных тумбочках всех его квартир, понурое лицо Цзяня, на которого никто не пришел посмотреть, его одинокий силуэт в углу, теплая ладошка и благодарный взгляд, который Цзянь пронес сквозь годы, пряча за шутками, наглостью и шумом. Чжамао смотрит на фото через стекла очков, (в последнее время сердце сбоит, и он старается самое важное носить с собой везде), и вспоминает их среднюю школу, баскетбольные матчи, задания по математике, с которыми у него были проблемы, а у Цзяня нет, длинную и худую, на грани с несуразностью, фигуру Цзяня и его абсолютно идиотское поведение. Чжамао думает, может, иногда он был слишком резок, и тогда, и после, отталкивая его сильнее, чем было нужно, и Цзянь отступал, но только для того, чтоб оттолкнуться и податься вперед сильнее - еще на чуточку ближе. Взгляды одноклассниц, перешептывания за спиной и откровенные насмешки его не волновали - то ли не замечал, то ли притворялся, что не замечает.

***

Какой же в тот день шел жуткий ливень. Будто само небо надрывалось, захлебываясь слезами, а Чжамао, дурак, не заметил - не до этого было - бежал как напуганный подросток, да так, что от боли сводило легкие, а сердце ухало вниз и подскакивало к горлу. Он и был напуганным до полусмерти подростком с разрухой в голове и плачущим лицом Цзяня в застывших зрачках. И Цзянь был бы не Цзянем, если бы не повернул ситуацию мягким боком к Чжамао, прощая до того, как об этом попросили. А потом выпавшее из жизни время однотонных дней и ночей без Цзяня и с попытками приучить себя к данности о его отсутствии. При мысли об этом Чжамао сводит брови к переносице, и его лоб поверх сетки мелких морщин покрывается несколькими глубокими и длинными, делающими лицо угрюмым и закрытым. Тот период своей жизни Чжамао не помнит - не хочет помнить, потому что в нем ему нечего вспоминать. Чжамао - трус вообще-то, и все, что он вспоминает после - возвращение Цзяня, его истории и вечера, проведенные в маленькой квартирке Чжамао, дистанция, которую он пытался держать и не мог, несколько девушек, с которыми встречался по той же причине, брак в двадцать семь лет по неосторожности - вызывает в нем стыд и тупую боль. Он помнит лицо Цзяня, разумеется, шафера, его глаза, одновременно радостные и грустные, пропасть в лице щебечущей невесты, увивающейся вокруг него, и раздражение, накипавшее внутри с каждым новым днем... слезы Цзяня, искренние и счастливые, когда в три часа утра он примчался поздравлять с рождением дочери, нервно заламывая руки и отчаянно краснея во всю щеку, с огромным букетом, стоящим, наверно, половину его небольшой зарплаты. Цзянь всегда был искренним. Чжамао всегда был идиотом. Он разводится в тридцать пять, уставший от скандалов, предпринимающий безрезультатные попытки общаться с дочерью, оборванные единственной фразой, брошенной бывшей по телефону: "Мы не можем всегда быть для тебя вторыми." В тот вечер он напивается так, как не напивался никогда в жизни, звонит Цзяню, на весь бар громогласно требуя себя забрать и отключая телефон, и когда Цзянь прибегает, Чжамао срывает на нем всю свою злобу, скопившуюся за эти восемь лет. Цзянь ни слова не отвечает ему, привозит к себе, а с утра готовит омлет, через плечо ехидно назвав Чжамао алкоголиком-неудачником. И он остается.

***

В парке около Сычуаньского университета в это время года тепло. Чжамао в последний раз смотрит на фото и убирает его в нагрудный карман, застегивая на груди жилет. Он задумывается, глядя на свои морщинистые, дрожащие руки, как же вышло так, что из всех людей, которых он знал за свою долгую жизнь, почти с самого начала и до самого конца с ним рядом были не родители, не сестра и не жена, а Цзянь. Цзянь, даже через столько лет все еще шумный и назойливый, так и не обзаведшийся детьми, деливший с Чжамао ежедневный быт и раскрашивавший его, как умел, всеми красками, которые у него были, не жалея ничего, ничего не прося взамен и ни на чем не настаивая. - Что притих? - его голос отрывает Чжамао от раздумий, и он оборачивается, глядя на Цзяня снизу, с высоты своей коляски. - Устал. Поехали домой. Цзянь кивает, и на сердце Чжамао ложится тупая тоска, как и всегда, когда он думает о невысказанных словах и упущенном времени. Цзянь толкает его медленно, годы не пощадили и его, разукрасив волосы белым, чуть согнув стройную фигуру, разбросав по коже морщины. Только блеск в глазах тронуть не смогли - Цзянь смотрит вперед. Чжамао отворачивается и тоже направляет взгляд туда. Дома Чжамао чувствует себя смертельно усталым, облокачивается о подушки, так и не дотянувшись до таблеток от сердца, несколько раз глубоко вдыхает и закрывает глаза, чтоб больше их не открыть. Появившийся в дверях пятью минутами позже Цзянь сначала замирает, а потом роняет две скупые слезинки, бессильно опускаясь рядом и пряча за веками потухший взгляд бесцветных глаз. И уже не встает

***

Когда Чжамао вскакивает на постели в холодном поту, на часах четыре утра, на матрасе у кровати, скомкав одеяло у груди и закинув на него ногу, спит Цзянь и улыбается во сне. Чжамао стряхивает с себя липкий страх и лишние годы, пытаясь дышать спокойно. Он пару секунд смотрит на профиль Цзяня, отсвечиваемый неровным светом луны, а потом свешивает руку и сжимает в ладони его пальцы.