Однострочники по Ведьмаку

             Руки, грязные, с черной каймой под ногтями, отвратительно сильные, крепко держат ее. Не дают выдохнуть заклятие, не дают шевельнуть пальцами.       ― Ты наплевала на свою страну и вступила в заговор с чародейками Севера.       Голос Фиц-Эстерлена полон усталого презрения. И равнодушия. Ему просто все равно, что станет с еще одной предательницей. В нем не появляется гнев, даже когда кинжал вонзается в ее плоть.       Больно. Очень больно. Быть чародейкой всегда больно, думает Ассирэ, лежа в заросшей илом луже. Ее бросили тут подыхать, как собаку, как беззубую шавку. Удачно, впрочем, бросили ― она упала на руку, и благодаря этому кровь, эта драгоценнейшая из субстанций, не вся еще вытекла из раны. Сил Ассирэ хватает только на одно кровеостанавливающее заклятие, прежде чем она теряет сознание.       ― Тяжелая…       ― Ага, даром что такой худющей выглядит. В сиськи, видать, все пошло. Эх, ну тащи скорее, тащи. Не в воде ж ее.       ― Хоть и дохлая, а красивая. Гляди, какие ножки.       Голоса царапают сквозь мутную пелену забвения. Ассирэ хочется спрятаться, скрыться от голосов и режущей боли, что они с собой принесли. Пока она силится хотя бы открыть глаза, ее куда-то волокут по острым камням, переворачивают на спину, на живот, снова на спину. Боль нарастает и, кажется, готова поглотить всю Ассирэ снова. Ногам холодно и сыро, потом она чувствует, как чьи-то теплые ладони разводят ее колени. С нее стаскивают мокрое белье ― грубо, небрежно — и без особого пиетета тыкаются в промежность сначала пальцами, а потом…       «Меня что, насилуют? Меня?!» ― среди тьмы разрозненных мыслей появляется одна, именно она дает Ассирэ тот самый импульс, яркую вспышку магии, ослепительную и смертоносную.       ― А-а-а-а-а-а… ― кричит Ассирэ во всю силу легких, но на деле лишь невнятно хнычет, неловко пытаясь справиться с онемением в руках.       Перед глазами наконец проясняется, и она оглядывается: ничего примечательного, какой-то захламленный подвал, черно-белая потрескавшаяся плитка, пыльно-желтые каменные блоки и вонь, которую издают два трупа неподалеку. Они выглядят так, будто что-то разорвало их изнутри, щедро оросив все вокруг кровью и ошметками плоти. Ее скручивает рвотный спазм, и тут же просыпается боль между ребрами, там, куда попал кинжал Фиц-Эстерлена.       Ассирэ тихонько подвывает, размазывая слезы по грязному лицу, но продолжает давить ладонью на рану. От ладони идет обжигающая волна лечебной магии, а у Ассирэ нет сил на обезболивающие заклятия. По правде говоря, у нее нет сил даже на то, что она делает, но она держится на каком-то запредельном упрямстве. В конце концов она все же теряет сознание.       Спустя три дня, полных боли, смрада гниющих останков и собственной рвоты, Ассирэ вар Анагыд выползает из той дыры, куда ее затащили. Она уже совершенно не похожа ни на одну из сильнейших чародеек Юга, ни на одну из недавних властительниц судеб Севера. Дорогое элегантное платье, сшитое именитой модисткой, превратилось в заскорузлые от крови и нечистот лохмотья; ногти обломаны, лицо распухло от ссадин.       Босая оборванка, прихрамывая, плетется по развалинам Лок Муинне, и из-под ее ног взлетает потревоженное воронье. Мародеры и солдатня не обращают на нее никакого внимания ― мало ли таких полусумасшедших тут теперь бродит. А она упорно переставляет кровоточащие от острых камней ступни и идет вперед, к ближайшей интерсекции.       Туссент не Нильфгаард, она знает, что там сможет спокойно спрятаться, затаиться, а дальше… дальше будет видно. Ассирэ вар Анагыд улыбается разбитыми губами: она чародейка, и ей уготованы еще сотни и сотни лет жизни.       Императоры приходят и уходят. Магия ― вот что по-настоящему важно ― остается.