Однострочники по Ведьмаку

      ― И давно это у тебя?       Сидевший перед ним маленький скрюченный человечек с непропорционально огромным носом и длинными, похожими на паучьи лапки пальцами скорбно ответил:       ― Двадцать семь лет уже.       ― Давно, ― протянул ведьмак с сомнением и потер жуткий шрам на щеке. ― Но я могу попытаться. Расскажи, как тебя прокляли?       Карлик задумчиво посмотрел в пол и вздохнул.       ― Не знаю точно. Но выслушай все по порядку. Отец мой был сапожником, а мать торговала овощами и травами, что сама выращивала в садике за городскими воротами. Люди охотно покупали у нее, потому что она одевалась опрятно и чисто, умела красиво разложить и показать лицом свой товар. А по вечерам я помогал ей готовить вкуснейшие блюда из того, что оставалось. Могу побиться об заклад, что такой стряпни ты сроду не пробовал нигде! Да так я наловчился, что пошел на службу в дом к чародею Веттербоку. Странное это было место, ведьмак. Воистину странное. Веттербоку прислуживали белки и морские свинки, одетые в человечью одежду, а башмаки им заменяли скорлупки от орехов. Он управлял ими с помощью серебряной дудочки, и я дивился каждый раз тому, взаправду ли они или просто плоды чародейства? В то время я был высок и хорош собой, так что полюбила меня дочь чародея ― Мими. Это ее рук дело! ― Внезапно лицо карлика исказила гримаса ненависти, и он подался вперед, чуть не свалившись со стула, на котором сидел. ― Убей! Убей ее! И с проклятьем будет покончено! Это проклятье ― месть за то, что я не любил и не хотел ее.       Эскель прищурился. Он был не особенно талантлив в вопросах чтения человеческих душ, но прожитые годы и опыт прямо-таки кричали о том, что с этим господином Носом что-то не так, и дело вовсе не во внешности.       ― Я ведьмак, ― тихо, но очень жестко сказал он, ― а не наемный убийца.       Черные глазки маленького человека лихорадочно заблестели, и он горячо зашептал:       ― У меня есть много денег! Быть герцогским обер-гоф-поваром ― это хорошая должность! Я откладывал… я заплачу тебе, ведьмак, так щедро, как никто! Только сделай меня прежним!       Эскель молчал.       ― Я слышал, что такие, как ты, ходят по свету и ищут детей, чтобы сделать их ведьмаками. ― Карлик Нос кивнул сам себе, довольный внезапной догадкой. ― Я отдам тебе ребенка. Своего первенца. Как тебе такая сделка?       ― Благодарю за щедрость, ― ровно сказал Эскель. ― Но я предпочитаю золото.

*   *   *

      Остров посреди озера Готланд имел, несомненно, магическую природу ― слишком уж он был правильной круглой формы. Со стороны окутанного непроницаемой сизой дымкой острова по воде клочьями стелился туман.       Эскель бережно опустил в свежевырытую яму небольшой сундучок и тщательно засыпал землей. Отряхнул штаны от налипших травинок и грязи и вновь посмотрел в сторону острова.       Его все еще мутило от принятых эликсиров.       В корчме ведьмак узнал не очень много нового: большая часть завсегдатаев попросту повторяла рассказ карлика. Но были и те, кто вспомнил, что, помимо той страшной истории с проклятьем, еще и таинственно исчез сам чародей Веттербок. Кто-то говорил, что ведьма Мими убила отца хитростью, чтобы завладеть его островом. Кто-то предполагал, что и чародей, и его дочь оба погибли, и теперь остров охраняет неупокоенный дух, поэтому никто из тех, что попадали на остров, не возвращались. Год от года истории о проклятии герцогского обер-гоф-повара множились и обрастали новыми подробностями, менялись до неузнаваемости. А потом об этом все просто перестали говорить, приняв как данность зловещий остров посреди озера, пропавшего чародея и то, что поведал карлик Нос.       Чем ближе Эскель подплывал, тем сильнее качало лодку. Туман становился таким плотным, что, казалось, его можно зачерпывать ложкой. Медальон начал мелко дрожать.       «Интересно, ― подумал Эскель, ― сколько правды в тех россказнях, что я услышал? Что-то мне подсказывает, что, как обычно, немного».       Он вытащил серебряный меч и спрыгнул на отмель. Сразу же напряженно замер, вслушиваясь. Ничего. Как будто придавленный проклятием остров умер, и от него осталась лишь пустая безжизненная оболочка. Даже в воздухе ощущался едва заметный запах тлена.       На суше туман почти совсем исчез, и теперь Эскель хорошо видел очертания большой круглой башни впереди. Вокруг по-прежнему не было ни души.       Перемахнув через невысокую декоративную ограду сада, он сквозь зубы выругался: у двери в башню, массивной, обитой стальными полосами с крупными клепками, лежали человеческие останки. Он осторожно подошел ближе. Ведьмачий медальон истерично задергался, предупреждая об опасности. Эскель остановился, с подозрением рассматривая саму дверь и пространство перед ней.       «Магия. Наверняка какое-то охранное заклятие. Надо поискать другой способ проникнуть внутрь, если я не хочу повторить судьбу этих бедолаг».       Способ нашелся довольно быстро: разбитое, больше похожее на бойницу витражное окно на высоте примерно трех человеческих ростов. Витраж выглядел так, будто в него кинули что-то небольшое, но достаточно тяжелое. Эскель хмыкнул и отошел от стены, прикидывая, куда именно могло упасть то, что выбросили из окна. Чуть поодаль, в бледной редкой траве, что-то блеснуло.       Это оказалось зеркало в серебряной оправе. Очень тонкая, явно старая эльфийская работа: растительный мотив, ажурное переплетение линий и, судя по всему, чары неразбиваемости. Эскель с минуту глядел на собственное изуродованное лицо в обрамлении изящных, словно живых, цветков невероятной красоты и чувствовал прямо-таки необычайную солидарность с тем, кто вышвырнул эту вещицу. И все же природный прагматизм и рассудительность победили. Криво ухмыляясь, он спрятал зеркальце за пазуху: на аукционе в Новиграде за него дадут весьма неплохую цену.       Эскель убрал меч в ножны и тяжело вздохнул. Как и любого ведьмака, его с детства тренировали забираться на высоту, использовать во время сражения всякие поверхности: вертикальные, горизонтальные ― без разницы, однако Эскель прыгать горным козлом не любил и старался избегать этого каким угодно способом. Но сейчас выбора у него не оставалось. Он плюнул на ладони, чуть присел, перенося упор на правую ногу, и, сильно оттолкнувшись, взбежал по стене. Годы все же брали свое. Он едва-едва смог уцепиться за выступающий камень чуть ниже окна. Кряхтя и ругаясь, Эскель подтянулся, нащупал носком сапога другой выступ и потихоньку добрался до оконного проема. Локтем выбил остатки витража и, дыша открытым ртом, как выброшенная на берег рыба, ввалился внутрь башни. Полежал немного на полу, прислушиваясь и собираясь с силами.       Конечно же, изнутри башня чародея была гораздо больше, чем выглядела снаружи. Медальон продолжал легко вибрировать, и, поразмыслив, Эскель решил, что вряд ли Веттербок был настолько параноиком, чтобы установить ловушки на втором этаже, в жилых покоях.       Он дошел до середины коридора, когда услышал позади писк и шум. Рядом с осколками цветного стекла и обломками рамы стояла на задних лапках одетая в расшитую золотой нитью ливрею морская свинка. Свинка истошно верещала, грозя ведьмаку крошечным кулачком. Эскель прищурился и молниеносно отскочил в сторону, в воздухе поймав за шкирку невесть откуда прыгнувшую на него белку. Тоже в ливрее. В штанину пониже колена вгрызлась еще одна морская свинка. Эскель тряхнул ногой, пытаясь избавиться от грызуна.       Со всех сторон раздавались разгневанный писк и цоканье коготков.       ― Хватит! ― крикнул Эскель что было мочи. ― Хватит! Я просто хочу поговорить! Не вынуждай меня причинять вред твоим слугам.

*   *   *

      Гусыня поглядела на него выразительными, умными глазами и вздохнула.       ― Я была уверена, что рано или поздно он пришлет кого-то вроде тебя. Ведьмак, убийца чудовищ, ты ошибся: настоящее чудовище живет не здесь, а в замке герцога.       Эскель в задумчивости потер шрам. Гусыня сидела перед ним на потертой бархатной подушке и не проявляла никакой агрессии. Морские свинки и белки, держась на безопасном расстоянии, проводили его вниз, где он и увидел гусыню, точнее, как выяснилось позже, заколдованную дочь чародея Веттербока, Мими. И, как Эскель и предполагал, она поведала совсем иную историю.       Когда Якоб появился в башне, Мими было шестнадцать, а ему почти двадцать. Якоб был красивым, вежливым, но совершенно не обращал внимания на сердечную тоску Мими. Надо сказать, чародей Веттербок был известен двумя вещами: тем, что любил сладко покушать и выписывал поваров со всех частей света; и тем, что владел могущественным артефактом ― серебряной дудочкой, что давала ему власть над животными. Однако человеком он был незлобливым, к масштабным честолюбивым планам не склонным, так что довольствовался лишь морскими свинками и белками в качестве слуг. Во всяком случае, все так думали. Как водится, правда была значительно хуже и заключалась в том, что серебряная дудочка вовсе не подчиняла животных, а превращала в них людей. Да так хитро, что те попадали в вечное рабство к владельцу дудочки. Откуда у Веттербока появился такой артефакт и кем были все эти морские свинки да белочки раньше, Мими не знала. До поры до времени она даже не знала об истинной силе дудочки. Зато каким-то образом узнал Якоб. И захотел настоящей власти.       ― Я любила его, ведьмак, ― печально сказала гусыня. ― Любила так, как любят лишь раз в жизни, когда нет ничего важнее слов и прикосновений возлюбленного, когда море по колено и до звезд, кажется, подать рукой, когда… когда на самом деле ничего еще не знаешь о любви. Ты понимаешь, ведьмак?       Эскель не ответил, лишь отвел взгляд.       ― Вижу, что понимаешь. Тогда ты поймешь, как разозлился отец, застав нас с Якобом в сокровищнице, где хранилась его серебряная дудочка. ― Она ненадолго замолчала. ― Я не хочу вспоминать тот день. День, когда мой любимый убил моего отца.       ― И ты наслала проклятие на Якоба…       Гусыня удивленно зашипела.       ― Я? Нет! Это мой отец проклял меня и Якоба! Он не был могущественным чародеем, но проклятия умирающего всегда очень сильны. Это все, что я могу рассказать. Ты пришел не за тем чудовищем. ― Она изящно склонила голову. ― Но я знаю, где спрятана серебряная дудочка, и отдам ее тебе, если ты отомстишь за меня Якобу. Ты все еще можешь исправить, ведьмак.       Вокруг, почти заполонив все пространство, безмолвно сидели морские свинки и белки. Одетые в нелепую одежду, с ореховыми скорлупками на ногах, они располагались на спинках диванов и кресел, на столиках, даже на каминной полке. Сотни пар глаз были направлены только на Эскеля.       ― Ты права, ― сказал он, поднимаясь. ― Ты права, я действительно все еще могу исправить.       Меч ртутно сверкнул, описывая стремительную дугу. Белоснежное обезглавленное тело медленно завалилось на бок, окропляя кровью бархатную подушку и роскошный ковер.       По залу пронесся полный ликования вопль обретших наконец долгожданный покой душ — и тут же смолк. Грызуны падали замертво на пол, рассыпаясь в прах. На доли мгновений Эскель даже видел очертания человеческих тел, прежде чем они обращались в ничто. Стоя по щиколотку в серой пыли, он прошептал:       ― И все-таки я пришел за тем чудовищем.

*   *   *

      Геральт молча долил себе водки.       ― Вот такая вышла история, ― произнес Эскель, глядя перед собой.       ― Да, прямо-таки скажем, херовая вышла история, Эскель. ― Ламберт смачно сплюнул на пол, за что Койон наградил его неодобрительным взглядом. ― Дудка-то, из-за которой вся эта пакость случилась, где?       Эскель сделал вид, что не расслышал вопроса, залпом опрокидывая в себя все содержимое кружки.       Много позже, когда Геральт и Койон разошлись по своим комнатам, а вечно мерзнущий Ламберт так и уснул перед камином, завернувшись в овечьи шкуры, Эскель вышел на стену.       ― Ты все сделал правильно, мой мальчик, ― раздался позади голос Весемира.       ― Я знаю, ― сказал Эскель, вглядываясь в холодные мерцающие звезды над перевалом, и повторил тише: ― Я знаю.