Однострочники по Ведьмаку

      — Да, хоцю стать цяродейкой! Прекрасной и опасной!       — Станешь, милая. Непременно станешь. Вот тут поставь любую закорючку. Все равно какую, лишь бы твоей рукой. — Таинственный господин ласково улыбнулся.       Зоська на миг засомневалась: все было вроде хорошо в этой мягкой улыбке, но от нее почему-то Зоське стало очень страшно.       — А цернила?       — О, это специальное перо, не беспокойся.       Неловко перехватив перо, она высунула кончик языка от натуги и стала выцарапывать на пергаменте нагромождение затейливых завитушек, которое сделало бы честь любой княжне. В тусклом свете оплывших свечей линии, казалось, отдавали темно-красным.       Поставив жирную точку, Зоська полюбовалась на получившуюся подпись. По ней сразу было понятно, что так может расписаться только очень важная персона.       За спиной громко звякнуло, как будто разбилось, стекло. Зоська испуганно обернулась, недоумевая, откуда в задрипанной корчме взялось хоть что-то стеклянное, а когда повернулась обратно, то ни господина с ласковой улыбкой, ни пергамента уже не было.       — Приснится зе цертовсина всякая, — пробормотала она с необъяснимой радостью. — Надо свезым воздухом подысать.       Едва она дошла до колодца, как стало сводить безымянный палец на правой руке и сильно заныл низ живота. Выпучив глаза, Зоська тяжело оперлась о высокую бадью с дождевой водой, стоявшую тут же.       — Вот зес сука, — едва отдышавшись, прошептала Зоська. — Сто з так рано-то?       В этот момент ее ощутимо шлепнули по заду.       — Скучаешь, красавица? Так вот он я!       Кавалер был ростом невелик, плюгав и к тому же с огроменным фингалом под глазом. От него несло кислятиной и застарелым потом.       — Ты руки-то не распускай, — тут же обиделась Зоська на такое некуртуазное обращение. — Снацяла серебруски показы.       Мужичок широко улыбнулся, обдав ее запахом перегара и чеснока, и придвинулся ближе.       — Нетути серебрушек, но ты ведь и так хочешь. Все вы, девки, хотите, только ломаетесь вечно, курвы.       Зоська разозлилась. Боль прошла бесследно. Зоська почувствовала себя огромной, словно вот-вот дотянется головой до самых туч. Это было необычно и… прекрасно.       — Нисеброд! — сузив глаза, проговорила она зловеще. — Думаес, мозно вот так забесплатно? Проваливай! А то сяс как полуцис!       Улыбка сползла с лица плюгавого мужичонки, он грубо схватил ее за руку, выкручивая запястье.       — Хорош выламываться. Чай не целка уже, не убудет от тебя.       Дальнейшее Зоська помнила плохо. Разве что кроме ощущения невероятного счастья и удовлетворения, когда кожа на мужичке вдруг пошла пузырями и начала оплывать, будто свечной воск. Он визжал, как свинья под ножом мясника, растекаясь вонючей лужей у ног Зоськи. И то, как кто-то из прибежавших посетителей завопил: «Ведьма!», пока она хохотала и горстями разбрасывала молнии, тоже прошло мимо ее сознания.       Зоська пришла в себя в клетке, забранной стальными прутьями, на руках и ногах у нее, больно впиваясь в кожу, висели серо-стальные браслеты.       — Сто? Сто это? — прохрипела она.       Говорить было трудно. Горло драло, а губы еле шевелились, покрытые запекшейся коркой крови. Похоже, что били ее долго и со вкусом.       — Это, цыпочка, двимерит. Как раз для таких, как ты, — чародеек.       Последнее слово говоривший выплюнул с таким омерзением, что Зоська невольно вздрогнула.       — Но я зе… я зе никакая не цяродейка…       — Заткни эту сучку, она опасна.       Зоську ударили сзади по голове, и она снова потеряла сознание. А очнулась от того, что ее облили чем-то вонючим и куда-то понесли.       — Зацем? — плакала Зоська, пока мужчины в коричневых кожаных плащах привязывали ее к столбу посреди деревни. — Зачем? Я зе ни в цем не виновата!       Ей никто не отвечал. На нее никто даже не смотрел, как будто она была пустым местом. Когда священник Вечного Огня стал зачитывать обвинительный приговор, а к ногам начало подбираться пламя костра, она вдруг с пугающей ясностью увидела того самого господина из сна. Он стоял позади толпы, почти у околицы, и улыбался так же ласково.       О’Дим — вспомнила одуревшая от боли, дыма и запаха собственной паленой кожи Зоська. Он сказал, что его зовут Гюнтер О’Дим.