Однострочники по Ведьмаку

      Их уход вовсе не был величественным. Не было развевающихся стягов, не было гимнов и горделиво поднятых голов — ничего такого, о чем можно было бы слагать легенды. А было серое осеннее небо, были выстроившиеся перед дворцом крытые повозки, были спокойные, почти равнодушные взгляды.       Исенгрим прищурился, глядя на беловолосую человеческую девочку, сидевшую на бортике фонтана. Девочка нахально болтала ногами, с несвойственным эльфийским детям аппетитом поедала здоровенную булку, то и дело швыряя крошки в клетку белоснежным павлинам — любимцам Иды Эмеан. Рядом с девочкой с нарочито каменным выражением лица стоял Аваллак'х. Знающий был похож на дракона, оберегающего свои сокровища. Встретившись с ним на миг глазами, Исенгрим усмехнулся. Он понимал Аваллак'ха. Каждый из Народа Гор, кто был достаточно стар, чтобы видеть, как их дети уходили вместе с Аэлирэнн, понимал.       Мимо Фаоильтиарны двое эльфов протащили огромную картину. Полотняный чехол сполз с одного из углов, открывая тщательно прорисованное прелестное розовое ушко с длинной сапфировой серьгой и один огромный, словно у лани, голубой глаз.       — Никогда не любила этот портрет, — раздался рядом голос Энид. — Слишком претенциозный.       Исенгрим не обернулся.       — Я рада, что ты здесь. Правда рада, — добавила она тихо.       — Это было непросто.       — Знаю.       Они замолчали, думая каждый о своем.       Беловолосая девочка громко рассмеялась и вскочила на бортик. Неожиданно красиво прошлась по краю на носочках, будто танцовщица, замерла, вытянувшись струной и воздев руки к небу. Аваллак'х неодобрительно покачал головой, что-то сказал, но девочка в ответ снова засмеялась. Над фонтаном горделиво расправила призрачные огненные крылья хищная птица.       Энид шумно вздохнула, Исенгрим покосился на нее.       — Gvalсh’ca, — прошептала она, прижимая руку к горлу, словно ее душило роскошное колье из александритов. — Зерно, кое не прорастет, не проклюнется, но возгорится пламенем.       — Ты все еще веришь в бредни Итлины?       — А ты нет?       Он покачал головой.       — Посмотри на свой народ, Энид, посмотри так, как смотрю я. Долгое отсутствие имеет свои преимущества, знаешь ли.       Она смерила его задумчивым взглядом.       — И что же ты видишь, Исенгрим?       — Я вижу потухшие угли, залитые кровью и слезами. Мы слишком устали бороться, и теперь нам просто все равно. Посмотри, королева Долины Цветов, в души своих подданных. Мы не будем возрождать мир, мы не хотим пламени. Мы хотим покоя.       — Тогда я должна спросить тебя, Исенгрим, зачем же ты вернулся, если тебе все равно?       — А ты поверишь, если я скажу, что вернулся, потому что ты позвала?       Энид ан Глеанна печально улыбнулась, провела кончиками пальцев по жуткому шраму, пересекавшему его щеку, по узким обветренным губам.       — Нет, не поверю. Хотя когда-то ты был готов отдать за меня жизнь.       — И даже больше, чем жизнь, Маргаритка. — Он не удержался и поцеловал ее в открытую ладонь. — Но я вернулся. Не потому, что простил… Все прозаичнее: я не хочу быть единственным оставшимся в этом мире эльфом. Долгое отсутствие...       — Имеет свои недостатки?       — Да.       Энид отвернулась, глядя, как заканчивают сгружать картины и статуи в центре гигантского круга, выложенного мраморными плитами с ярко-красными глифами. Но руки не отняла.       Беловолосая девочка спрыгнула наконец с фонтана и подошла к кругу. Аваллак'х остался на месте, однако во всей его позе чувствовалась напряженность готового к прыжку зверя. Фалька дважды ковырнула носком сапога землю перед собой, как бы примериваясь, и вдруг с силой топнула ногой.       Мраморный круг ослепительно вспыхнул.       У Исенргима заложило уши, Энид покачнулась, вцепилась ему в предплечье, совсем не по-королевски всхлипнув. Когда в глазах у Фаоильтиарны прояснилось, ни эльфов, ни картин уже внутри круга не было. Девочка, засунув руки в карманы узких штанов, шла обратно к Аваллак'ху.       — Я верю в Пророчество и наше будущее, — хрипло сказала Энид ан Глеанна, вытирая белоснежным батистовым платочком капающую из носа кровь. — Ибо знаю, что больше нет предела возможному.