Подарок Зимы

О да, это я. И я жду тапков в большом количестве, а возможно и не тапков, а колюще-режущих предметов, ибо то, что пришло вряд ли обрадует читателей.

Эпилог. Узкий белый гроб с вырезанной на крышке голубкой, распахнувшей крылья, согласно всем традициям должен простоять в буддистском храме три дня – вплоть до кремации. Этот вариант всплыл сам собой, как будто ничто другое просто не представлялось возможным: Рукия никогда не говорила о своей привязанности к христианским традициям. Весь второй день я сидел в храме, вдыхая тяжелый запах ладана, сменяя догоревшие свечи новыми, молясь за душу Рукии. Ее хрупкое тело было завернуто в многослойное белое кимоно, а голова покрыта косынкой, не скрывающей спадавшей на лоб пряди. Природная бледность в сочетании со светлой отделкой, выглядели несуразно, а приглаженные черные волосы, очерчивающие тонкий силуэт, излишне выделялись на обилии белого. Как там говорилось? И даже смерть пред ней бессильна? Пожалуй, эту фразу можно отнести к Рукии: она была все так же бледна и спокойна, а чуть сведенные к переносице брови придавали ей вид задумчивой женщины, уснувшей после долгой возни с детьми или на работе. Считается, что выбор нового имени для умершего помогает его душе успокоиться и не тревожиться в ином мире, если родственники произносят старое имя вслух. Именно за этим пришел священник – его сутулый силуэт просвечивался сквозь тонкую рисовую бумагу. Вот и все. Я быстро склонился над гробом и, зажмурившись, на мгновенье коснулся губами холодного лба. Моя Рукия пахла магнолией и ладаном, а еще теплыми рисовыми булочками, что стояли в изголовье гроба. Соленые, наверное, до жути: Юзу плакала, когда готовила. Все плакали: положение Рукии и ее возможная на тот момент смерть не были ни для кого секретом, но… все верили. До последнего. Внезапно на меня нашло осознание конца. Я до конца не мог осознать того, что никто больше не будет по утрам щекотать меня кончиками волос, что не будет больше по квартире витать запах спаленного кофе, что из ванной пропадет детская зубная щетка с кроликом на рукоятке, а из гардероба – добрая половина вещей. Настоящее вдруг тысячей осколков впилось в кожу, и я понял: вот он - конец. Не было истерик, литров слез и обещаний самому себе не жениться; не было и быстрого съезжания с катушек с наркотиками, самоубийствами и случайными женщинами. Просто ничего не стало. Настало ни-че-го. Такое удушающе тихое, такое чересчур обыденное, что казалось слишком нереальным. Повинуясь секундному порыву, я погладил пальцем холодную щеку Рукии и чуть встряхнул ее за плечо: быть может, я надеялся, что она вдруг проснется? Глупо так... Раздался усталый вздох, и моя рука сильнее сомкнулась на хрупком плече: быть того не может! Я нагнулся и прижал ухо к груди: а вдруг? Вдруг оно уловит слабое трепетание сердца? Вдруг по волосам пройдется едва ощутимый порыв воздуха из приоткрытых губ? А вдруг мы все ошиблись?... Но я был прав: быть того не может. Еще один усталый вздох раздался, и теперь я ясно осознал: это старый монах, про которого я почему-то забыл. Смуглая и сморщенная рука пару раз похлопала по спине, и я почувствовал ее тепло, ее тяжесть, ее силу, не зависящую от возраста хозяина; казалось, даже чувство сожаления прошло через широкую ладонь старика. Похлопав меня по плечу, он заставил меня выпрямиться и посмотреть на него: в молодости возможно высокая, но сгорбленная сейчас, его фигура была полна скорби. Лицо загорелое, изрезанное множеством морщин настолько, что глаз почти не было видно. И сильные большие руки; он отнял мою ладонь от плеча Рукии и начал вести к выходу, но мое тело начало сопротивляться: я понимал, что все кончено, но на подсознательном уровне не хотел уходить, не хотел верить, не хотел мириться с мыслью о конце. И тело взяло верх. Вцепившись в широкие плечи старика, силившегося меня вывести, я, хрипя и задыхаясь, пытался остаться в помещении, не сводя глаз с гроба. - Пусти меня, старик! – не проронив ни слова, он обхватил меня поперек туловища и вытолкнул на улицу. Не дав свалиться, отец подбежал и подхватил меня, а после взял в кольцо рук на уровне груди: словно зверь, пойманный охотником, я пытался вырваться, крича проклятия, но меня все тащили и тащили прочь от храма. Сомкнулись тонкие рисовые двери. Хлопок слышался за многие мили вокруг – так мне показалось. Настолько оглушительный, он заполнил собой все. Как будто я снова оказался в больнице, как будто я снова сквозь толщу воды видел зеленую линию кардиографа, как будто она снова начала совершать свои безумные скачки вверх-вниз и замедляться, давя своим пронзительным писком на барабанные перепонки. Пиииии… Бесконечная прямая кардиографа. Глаза застилает дымкой. Не мое ли это сердце остановилось? Хлоп. Медленно закрывающиеся двери. Медленно смыкающиеся веки. Не за мной ли закрылись эти двери? Пустота. Теплая и одновременно холодная, мягко обволакивающая и в тоже время вонзающаяся тысячей игл. Не в моей ли душе она настала?

***

Я потерял сознание и проспал два с лишним дня. Оно и к лучшему, наверное, что я пропустил третий день, кремацию и оставшиеся ритуалы. Не хотелось пугать своим видом собравшихся. Проснувшись, я понял, что нахожусь в нашей с Рукией квартире. Помещение было полно света, у окна неизменно находился мольберт, на кофейном столике стояла небольшая картонная коробка. Откинув плед и сев в нормальное положение на диване, я поставил ее на колени и принялся разбирать. Первой на глаза попалась белая керамическая урна с двумя каемками из лепнины; было ясно, что внутри пепел или, в крайнем случае, то, что от тела осталось после кремации. Покрутив урну в руках, я поставил ее на стол рядом. Еще в коробке лежало два конверта: один плотный – в нем было некоторое количество наших совместных с Рукией фотографий; в другом – дарственная на квартиру от Бьякуи. К официальному документу он приложил небольшую записку, в которой сообщал, что уезжает на Хоккайдо, а впоследствии вообще за пределы Японии, как уже давно планировал. Что ж, видимо, последняя ниточка, удерживающая его в стране, исчезла. На самом дне в файле лежали различные документы и свидетельства, а так же лист альбомного формата с мелкими неаккуратными символами: в записке указан номер захоронения. Ну надо же! Я до последнего думал, что коробка от Юзу, но по почерку сразу становится ясно, что это сделала Карин.

***

Я решился пойти на кладбище через неделю после официальных похорон. Целый день шел дождь со снегом, и из-за этого весь город находится в сонном состоянии; иногда казалось, что само течение жизни замедляет свой ход: люди идут с неохотой, сигнал светофора меняется медленно; все требует тепла и пробуждения. Когда я добрался до кладбища, дождь закончился, но небо оставалось все того же тяжелого цвета стали без малейшего проблеска солнечного света. На каменных надгробиях остались следы водных потоков и немного талого снега; дул холодный пронизывающий ветер, глухо завывающий меж плит. У могилы Рукии было еще много свежих цветов: хрупкие лепестки белых лилий, орхидей и маленьких роз трепетали на ветру, множественная сочная зелень, только что напоенная дождем, придавала тусклому сооружению из гранита более-менее живой вид, насколько это было возможно в данном месте. Положив у надгробия пару белых лилий, я зажег палочку фимиама – тяжеловатый запах мгновенно ударил в нос. Как же глупо, наверное, выглядело это со стороны: высокий и осунувшийся, дрожащий не столько из-за холода, сколько из-за переполняющего чувства пустоты, сложив руки в молитвенном жесте, я падаю на колени на холодную бетонную землю, залитую водой. Наверное, это было лучшее время, чтобы дать волю слезам: одна за другой соленые капли катились из глаз, оставляя за собой горячий и чуть щиплющий след. Из груди вырывались короткие хрипы, а оттого предательски задрожали плечи и подкосились колени; я приземлился на спортивную сумку, вскоре промокшую насквозь. Опять пошел дождь. Прошло около часа, а мои плечи все продолжали мелко сотрясаться; стало неясно и неважно – от холода ли. Я сидел на земле и, накрыв голову капюшоном, неотрывно смотрел на плиту и на холодные капли, медленно стекающие по светлому граниту и очерчивающие выгравированное иероглифами имя Кучики Рукии. В нескольких метрах от меня послышались шаги – чуть вперед и левее прошла парочка подростков не старше восемнадцати лет; их было отчетливо видно и слышно. Высокий худой парень явно был не рад погоде: дрожа и кутаясь в тонкую зеленую кофту с капюшоном, он стоял чуть поодаль от спутницы – совсем невысокой девушки со спутанными локонами каштаново-красного цвета; она была ярким пятном, совсем не вписывающимся в атмосферу. - Знаешь, мама, - начала она быстро и чуть картаво, - сегодня я умерла. А потом опять родилась. Я умерла, прыгая с крыши, а родилась пойманная за руку на той же крыше. Ты, наверное, там очень расстроилась из-за меня, поэтому и дождь пошел. – Девушка села на корточки и обхватила колени руками; полы коричневого дафлкота, одолженного, видимо, юношей, намокли, соприкоснувшись с лужей талого снега. Парень подошел ближе и встал прямо за ее спиной так, что она откинулась назад. – Прости меня, ладно? Я не буду больше так делать, честно-честно. Я пообещала это тебе и незнакомцу, спасшему меня. – Как-то особенно нежно произнесла она, закидывая голову назад. – Знаешь, а ведь обещания, данные первым встречным, надо выполнять – где вероятность того, что вы еще раз встретитесь и он проверит? Значит, нужно выполнять так, как будто ты это себе пообещал, верно? Я думаю, да. Так что не волнуйся, хорошо, мам? За мной присмотрят. – Подождав с минуту, пока девочка сложит руки в молитвенном жесте и что-то тихо пробормочет, парень взял ее под локоть и поднял с затекших колен. Мне было хорошо видно, как по молодому раскрасневшемуся лицу текли слезы, как растягивались губы ребенка в улыбке. Молодой человек положил руку на затылок девушке и, притянув ее, прислонился губами ко лбу; взволнованная, она встала на цыпочки и, схватившись за отвороты кофты спутника, прикрыла глаза. - Пойдем, дурында. Не хватало еще тебе простудиться. – Резко отстранившись, подросток схватил ладонь девушки и вложил соединенные руки в свой карман. – Умереть – легко и просто, жить гораздо труднее. А чтобы прожить после чьей-либо смерти, надо иметь сил и мужества поболее, и у одного человека их просто не будет в достаточном количестве. – Слишком много пафоса было в голосе столь юном, как мне показалось. Быть может, вычитал где или что-то вроде. Однако следующая фраза, произнесенная то ли нарочито тише, то ли плохо различимая из-за расстояния, заставила меня поверить этому не по возрасту разумному юноше. – Для этого и нужны другие люди – чтобы они делились своими силой и мужеством. Для этого и нужен я – бери мои. - Сам дурак, - только и отозвалась девушка, едва поспевая за широкими шагами знакомого. Впервые за почти две недели выглянуло солнце.

***

Прошло чуть больше месяца со дня смерти Рукии. Февраль медленно сдавал позиции: начали распускаться цветы сливы умэ, так что большинство поверхностей было усыпано ярко-розовыми, почти красными лепестками; словно невесомые кораблики, они плыли по талым снежным лужам, исчезая в ливневых решетках. Уставший от холодной снежной зимы город оттаивал и вновь жил, радуясь несмелым лучам солнца. Инцидент на кладбище возымел действие (помимо подхваченной простуды, перетекшей в бронхит): слова того парня не то чтобы наставили меня на путь истинный, но помогли увидеть ситуацию другими глазами. По-иному я услышал слова родителей, стремившихся поддержать меня, а не жалеть, как казалось раньше; внезапные приходы Юзу и Орихиме, якобы проходивших мимо с недельным запасом продуктов, больше не вызывали приступов раздражения. Пусть все вдруг усомнились в моей самостоятельности, пусть обо мне заботились, как о немощном человеке… Кто знает, быть может, иногда это и полезно – дать себе отдохнуть и позволить родным немного похлопотать. Если раньше было тяжело просто находиться в квартире, которая казалась чуть ли не проклятием от Бьякуи, то сейчас я со спокойной душой и даже некоторой приятной ностальгией перебирал вещи. Одежда и плюшевые зверьки лежали в картонных коробках; Красный Крест всегда найдет нуждающихся, но одного большого розового кролика с несуразными длинными ушами я оставил: он сидел на прикроватной тумбе около лампы, между лап зажав фотографию Рукии, пытающейся слепить из снега подобие этого же кролика. Книги и музыкальные диски я оставил: во многом наши вкусы совпадали, так что к имевшимся уже экземплярам лишь присоединились мои; на подоконнике все так же лежала папка с рисунками, а мольберт неизменно продолжал стоять около окна, штора у которого была подвязана алой атласной лентой. Квартира хоть и потеряла основной источник света, но продолжала оставаться очень светлой. И холодной. Холод, казалось, никогда не покинет этот…мой дом. Весь остаток зимы работали батареи и привезенные мной обогреватели, но ничто не могло согреть квартиру, мерзнущую будто изнутри.

***

В один из таких дней, когда в пору было выходить на улицу, чтобы согреться, я как раз заканчивал пролистывать документы Красного Креста. Внезапно раздался звонок в дверь – возможно, курьер, только что ушедший с коробками с вещами, что-то забыл? Я оказался прав лишь наполовину: да, это был курьер, но отнюдь не из благотворительной фирмы. Невысокий молодой парень с бородой-«эспаньолкой» держал перед собой квадратную картонную коробку – нелегкую, так как давалось ему это дело тяжело, судя по виду. - Куросаки Ичиго? – спросил он с диким испанским акцентом, отчего меня немного передернуло: сначала от непонятной речи, а потом уж от непонимания того, что здесь забыл испанец. – Распишитесь. – Я кивнул и, достав из кармана пальто печать инкан, быстро оставил оттиск в бланке на планшете. Коротко кивнув, курьер зажал пластиковый планшет под локтем и передал мне коробку. Да, вещи Рукии весили значительно легче, да и пахли совсем по-иному. - Эээ… - удобней подхватив тяжелую ношу, я уставился на парня, поправляющего свою куртку, съехавшую куда-то вверх. – От кого хоть? - Лючия! – бросил курьер и умчался к подъехавшему лифту. Я отроду не знал ни одной Лючии, так что решил, что эта посылка ошибочно пришла ко мне, но…курьер ведь назвал мое имя, разве нет? Отбросив лишние мысли, я прошел в комнату и поставил коробку на пол – на стол не рискнул. От нее исходил странный запах и тихий сап, однако круглые прорези вверху все же не давали увидеть содержимое. Раскрыв верхнюю часть и заглянув внутрь, я буквально потерял дар речи: на дне коробки, выложенном, видимо, минеральной ватой, свернувшись, лежал черно-белый щенок. Пушистый и пузатый, с еще короткими несуразными лапами; тяжелый – я понял это, когда попытался взять щенка одной рукой и потерпел неудачу. Подняв его двумя руками, я подтянул его к лицу – над закрытыми глазами явственно виднелись две белых точки, которые после исчезнут, окончательно объединившись с белой мордочкой, оставив черным только лоб – теперь я ясно понял, что это щенок маламута; пару раз мы с Ренджи бывали в питомниках, где выращивались ездовые собаки. Медленно открыв заспанные глаза, щенок уставился на меня; в отражении его будто стеклянных черных глаз-бусин я увидел себя – от удивления немного разинувшего рот. Широко раскрыв пасть с пока еще совсем маленькими зубами, он зевнул, издав несколько писклявый звук; удобней устроившись у меня в руках, он лизнул меня в нос. Я отпрянул и оттянул щенка на расстояние вытянутых рук, вытер лицо о ткань пуловера на плече; щенок склонил тяжелую голову набок и приоткрыл рот, шумно дыша, будто бы улыбаясь и говоря: «А что такого?». Мы со щенком пялились друг на друга минут пять, после чего я быстро обулся и надел куртку, запихнув под нее развеселившегося не на шутку зверя, норовившего облизать меня с головы до пят, и отправился в ближайшую ветеринарную клинику.

***

Ближе к вечеру я оказался владельцем чистокровного аляскинского маламута; девочки, к слову. Кто был автором такого необычного подарка, я так и не понял, а точнее – времени думать просто не было. Ветеринар исписала два альбомных листа различными наставлениями, без которых, по ее мнению, собака пропадет, так что я добрую половину дня провел в магазинах. Заядлые собачники подходили ко мне и с благоговейным трепетом гладили по голове щенка, сидевшего на груди под курткой. - Как же зовут эту красавицу? – очередная сердобольная дамочка похлопала моего питомца по голове (а заодно и меня по подбородку). - Эээ… Ру… - я запнулся и отвернулся к стенду с шампунями; на глаза попался пузырек с собакой, радостно бегущей через зеленое поле с мелкими желтыми цветами. – Рута… Ее Рута зовут. - Да ты моя слаааадкая! – нараспев протянула навязчивая незнакомка, продолжая барабанить по голове несчастного щенка, начавшего тихо скулить и искать убежища, глубже забираясь под мою куртку. - Кхм… Мне пора… - со скоростью света подхватив покупки, пробитые продавцом, я выскочил на улицу, не забывая поддерживать вечно съезжающую вниз Руту. Только когда я вышел из душного магазина, она вновь высунула мордочку наружу, открытой пастью вдыхая вечерний воздух. – Проблем же с тобой! – упрекнул я щенка, а она лишь извернулась и начала лизать мой подбородок, счастливо подвывая. – Ладно, ладно! Прекрати! В спину дул холодный февральский ветер, лицо было влажным, в левой руке невыносимым грузом болтались различные собачьи принадлежности, а правая поддерживала отнюдь не легкую Руту, не желающую сидеть смирно; казалось, где он – повод радоваться? Но именно это чувство посетило меня впервые за долгое время. Весеннее, беспричинное, необъяснимое чувство радости переполняло меня до краев – не хотелось думать над природой этой эйфории, приносимой слюнявым щенком, который категорически отказывался слезать с меня. Мимолетный момент радости, не омраченный грустными воспоминаниями, так тяготившими меня последние недели – я был рад ему, я так устал… Когда до парковки оставались жалкие двести метров, внезапно пошел снег. От удивления я остановился и поднял голову кверху. Действительно, шел снег. Не та влажная масса, ставшая частым гостем с середины января, а самый настоящий снег: крупный настолько, что можно было бы принять его за пух, слетающий летом с деревьев; за считанные минуты тонким слоем уже были покрыты все поверхности. Я так и стоял в освещенном фонарем круге, наблюдая за неспешным танцем снежных хлопьев. Рута выскользнула из своего убежища в моей куртке и, раскрыв рот, выпустила полупрозрачный клубочек пара; недовольно чихнула и заерзала, когда холодные снежинки коснулись черного носа – я усмехнулся и взъерошил жесткую шерстку на макушке щенка. - Эй, а ведь знаешь, обычно такой снег шел во время наших с Ней встреч, – обратился я к собаке. Она, будто понимая все до единого слова, склонила голову и уставилась своими глазами-бусинами. От такого по-человечески понимающего взгляда даже стало немного не по себе; я снова посмотрел на фонарь, отбросивший круг света, в котором я стоял. – Мне тут подумалось… - вновь начал я, поднимая с земли сумки и двигаясь в сторону парковки. – Тот курьер… Он же испанец вроде… Сказал тогда: «Лючия», это вроде свет значит... Имя Рукии имеет такое же значение, да и звучать по-испански примерно так и будет… А может?... – я обернулся: фонарь все так же отбрасывал круг света, в котором, словно в лучах огромного софита, вальсировали невесомые снежинки. Безумная мысль, на секунду показавшаяся такой логичной и правильной, вызвала короткий смешок. Я быстрее зашагал в сторону паркинга. Рута положила голову на плечо и тихо засопела, хрипло дыша в воротник. – Глупости какие… Неизменная красная Тойота выделялась среди серых и черных машинок; менять цвет я не стал, как и не стал менять что-либо внутри: на зеркальце заднего вида все так же висел Чаппи, а у меня под боком лежала пачка печенья в виде кроликов; даже над приборной панелью лежала покрытая тонким слоем пыли коробка диска Юи – сам диск находился в магнитоле. Я медленно выехал с паркинга. Где-то завыла сирена "скорой", мчавшейся навстречу какому-нибудь бедняге; с ближайшей крыши вспорхнула стайка рыжих воробьев, недовольных внезапной переменой погоды; ярче прежнего загорелись неоновые вывески магазинов и забегаловок. Идущие через дорогу шумные подростки остановились и уставились на небо, тыча в него покрасневшими от холода пальцами, а заботливые мамочки, схватив чад за руки, быстрей засеменили к остановке.

***

Эта зима переменила многое: меня самого. Внезапный порыв, родившийся во мне в пять пятьдесят четыре первого декабря две тысячи девятого, был толчком к новой жизни. А случайная знакомая, соседка в рейсе «Лондон-Москва», ставшая такой необходимой женщиной, вернула желание к жизни. Она ворвалась в мою жизнь внезапно, с морозным ветром зимнего утра, пробирая колючим холодом каждую клеточку, оседая в легких ломким ледяным осадком, проникая в такие глубины души, о которых я даже и подумать не мог. Появившаяся так внезапно, так ошалело меняющая все, чего касаются ее длинные угловатые руки, она столь же быстро исчезла, оставляя за собой колкую пустоту. Но не ту пустоту, что заставляет заниматься самоистязанием, нет. То пустота иного характера – ее хотелось заполнить. Дополна заполнить моментами, воспоминаниями, ощущениями, не пережитыми эпизодами; яркими, цепкими, волнующими – такими, которые хотелось бы разделить на двоих, но в силу обстоятельств не получается. И хочется пережить их сейчас и именно сейчас, пережить в полном, нет, в двойном, в тройном объеме! Чтобы при встрече, которая обязательно-обязательно произойдет, выплеснуть весь океан непрожитых вместе секунд, компенсируя прерванную жизнь.

***

Непрожитые минуты и несказанные слова, непрочитанные книги и непрослушанные песни, еще столько всего с частицей «не», что не хватит и кипы листов… Начать историю может любой – дай ему лишь лист да карандаш, и мысли, характеры, сюжеты ключом начнут бить из-под пера. Но вот конец истории… Это нечто кажущееся невозможным, требующим своеобразного мужества и целую кучу терпения. Попытки свести все начатые и разросшиеся линии к единому, множественные недосказанности, о которых вспоминаешь в последний момент, прощание с персонажами, будто ожившими… Когда пишешь мемуары, исправления можно добиться парой кликов, но в жизни… Эта дама не дает нам такой свободы воли, к сожалению или к счастью. Но вот он, пожалуй. Конец моей истории. Конец истории о Кучики Рукии не будет завершен красивой чернильной завитушкой, как это делают по окончании чего-то грандиозного, нет. Эта история, насквозь пропахшая пряностями и шоколадом с апельсинами, такая холодная и теплая, глупая и философская, печальная и счастливая, на последней своей странице будет иметь пять неаккуратных клякс в ряд. Одна меньше другой. Как бы говоря о скором конце, но обрываясь не на самой маленькой, даруя надежду на… Ну вот, я запнулся… Как бы мне того не хотелось, не будет у этой истории конца. Она из раза в раз будет перечитываться и дополняться, как дополняется альбом фотографиями. Итак, мое имя Ичиго Курасаки, мне немногим больше двадцати и я живу в квартире любимой женщины, а под боком кряхтит растущий не по дням, а по часам маламут. Моя женщина ушла от меня, оставив после себя шлейф из воспоминаний настолько насыщенных, что вся жизнь до встречи с ней блекнет. Я обязательно наполню остаток жизни цельными и яркими моментами, чтобы при встрече с ней не было стыдно, а пока… Глава «Кучики Рукия» в книге жизни закончилась, но вот «Куросаки Ичиго», поверьте мне, только начинается.

Последние вопли Автора: Лично мне такая концовка кажется логичной и более-менее жизненной, да и не так уж много в ней грусти, если судить трезво. В конце концов, не зря писалось сие от лица Ичиго - фанфик задумывался не столько как история о любви, сколько как глава в книге жизни мужчины (я надеюсь, что последние мыслительные потуги стали понятней). Но все же я жду, что список моих читателей вдруг резко сократится раза в два :D Кстати о мыслительных потугах, имя для собаки выбрано не случайно. Первая часть имени Rukia – Rue, значащая что-то мне неизвестное, на голландском звучит примерно так – Wijnruit. К слову, 16 том Блича называется «Night of Wijnruit» - полным-полно флэшбэков о Кайене. Кубо-сан же у нас заядлый любитель иностранных слов-имен и их впихиваний по поводу и без. В переводе же на наш великий и могучий Wijnruit имеет два значения: 1ое, которое дает нам Википедия при переходе с голландской страницы на русскую, это Рута – душистая такая трава, используется в медицине; 2ое, данное мне великим и ужасным гугл-транслэйтом, означает «сожаление», так что появляются задатки смысла в названии 16го тома.

Да заткнись ты уже! Итак, эпопея закончилась. Неэпопеистая эпопея, конечно же, но писалось это очень долго, вы и сами это уже поняли, не так ли? И все же - я безумно благодарен вам, ребят. Вы все время были рядом со мной, переживали за персонажей, указывали мне на ошибки и дарили тонны радости, говоря какой я умница в той или иной стези. И все же, есть один человек, переживший со мной этот фанфик от начала до конца, видевший его в таких ужасных красках, каких я бы не осмелился его показать на люди. Мой любимый квадратный Томат - моя любимая Бета, которая скорее даже Альфа. И спустя столько времени, дорогая Вероника, я хочу открыть тебе страшную тайну: фанфинк "Подарок Зимы" я посвящаю тебе. И решение это не спонтанное, а задуманное эдак с середины сего бреда. Ты видишь мои ошибки и несовершенства, но продолжаешь мне указывать на них и разъяснять. С тобой я, наверное, становлюсь чуточку мудрее. Прости меня, за такой корявый подарок. Люблю тебя. Люблю всех-всех-всех, даже тех, у кого на экране в скором времени появится "Вы больше не читаете данного автора". Я люблю вас за то, что просто были рядом со мной - пусть и разочаровались в последний момент. Простите меня, непутевого, ладушки? :D