Loving Longest

— Я знаю: бедная девушка, любящая своего короля и признающаяся ему в этом, совершает оскорбление величества. Накажите меня за эту дерзость, презирайте за безрассудство, но никогда не говорите, никогда не думайте, что я посмеялась над вами, что я предала вас! Во мне течет кровь, верная королям, государь; и я люблю… люблю моего короля!.. — Послушайте, сударыня! Успокойтесь! Король вам верит, король вас прощает. Да очнитесь же! Вы можете очень сильно разволновать короля, сударыня; его величество чувствительны, у его величества ведь тоже есть сердце. А. Дюма. Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя

После странного визита Гортаура Тургон забылся тяжёлым, мучительным сном. Сквозь сон он слышал голос Маэглина, который что-то говорил, но он не смог и не захотел проснуться — пока Маэглин его не трогал, можно было не обращать внимания на то, что он несёт. Он видел кошмары; один был особенно отвратительным — как будто бы его утонувшая жена вцепилась ему в плечи и тянула с собой под воду; он понимал, что это совсем не она, или она — мёртвая, что было то же самое; какое-то страшное, бледное, маленькое, старое лицо с почерневшими глазницами. Она что-то говорила ему — что он нужен ей, что ей нужны его силы, что она всегда спала с ним, даже когда её не стало… — Вставай, — сказал высокий, хрипловатый голос на синдарине. Тургон открыл глаза и увидел белокурого и хрупкого на вид эльфа с тяжёлой тростью в руках. — Ты кто? — спросил Тургон. — Можешь звать меня Гватрен. Меня прислал Гортаур. Я должен следить за тобой и заботиться о тебе, пока ты… в положении. Тургону трудно было сначала отделить реальность от приснившегося ужаса. Незнакомый синда с белым личиком и детскими золотистыми локонами, казалось, был продолжением страшного сна. — Не бойся меня, — сказал Гватрен. — Я не причиню тебе боли и не заставлю делать ничего, что могло бы тебе повредить. А теперь вставай. — Зачем? — Здесь грязно. — Гватрен с неприязнью оглядел комнату. — Здесь очень грязно. Нужно перестелить постель, — он показал на пачку белья, которую принёс с собой. — И ты должен помыться. — Н-не надо… Я не… — Вставай и пойдём со мной. После жизни в Гондолине Маэглин привык к некоторому комфорту; поэтому по его настоянию в его покоях была устроена ванная с проточной водой. Там было тоже не особенно чисто, но всё-таки ею можно было воспользоваться. Своими маленькими, но сильными руками Гватрен даже не то чтобы помог ему забраться в ванну, но почти перенёс его туда. — Послушай… Гватрен? — спросил Тургон. — Пожалуйста… можно… можно не снимать рубашку? — Ну, ладно, на первый раз можешь не снимать, — со вздохом согласился тот. — Давай я тебе помогу. Тургон вспомнил, что когда Натрон тогда лечил его руку, он заодно коротко обрезал ему волосы — они превратились в какой-то спутанный комок. Но сейчас волосы опять отросли; Гватрен старательно их разобрал и промыл; после ванны всё-таки заставил его переодеться в чистую рубашку и халат и перестелил постель. — Ложись, больше не буду тебя мучить, — сказал Гватрен. — Ты есть хочешь? — Не знаю… наверное. Можно мне лечь?.. — Конюшня, — повторил Гватрен слова Саурона, оглядев комнату. — Тогда я сначала уберусь. Гватрен принялся убираться; в это время Тургон снова заснул, проснувшись на мгновение только когда Гватрен с каким-то печальным вздохом, почти всхлипом, выметал из-под постели огрызки яблок. — Ешь давай, — Гватрен его разбудил. За это время он успел вымыть полы и протереть часть мебели, вымыть и убрать грязную посуду, и выбросить не только огрызки яблок, но и многое другое, в том числе какие-то валявшиеся на полу предметы одежды и металлические заготовки, принадлежавшие Маэглину. Гватрен поставил перед Тургоном тарелку с тушёными овощами и мясом. Тургон попробовал, и на глазах у него выступили слёзы. — Ты что? — спросил Гватрен. — Слишком горячо? — Нет… нет… просто это… это как… Дальше он не смог говорить. — Ох, ну конечно же, я ведь кормлю тебя, наконец, нормальной едой, а не гадостью, которую варят люди в грязных горшках, а у Маэглина, судя по всему, только такое и было. Почему отец не научил его готовить, не понимаю. — Не умел, наверное, — сказал от двери Натрон. — Привет ещё раз, — сказал Гватрен. — Это тебя я должен благодарить за это поручение? Заплёванные полы, огрызки под кроватью, грязные рубашки под столом и рыдающий беременный нолдо. Здравствуйте, очень приятно, будьте как дома! — Слушай, правда, тебе, наверное, тяжело всё было это делать, — сказал с искренним сочувствием Натрон, подбирая упавшую на пол трость приятеля. — Почему бы не привести сюда слуг или рабов? — Ты забыл, что у меня нет своих слуг, — пожал плечами Гватрен. — А Маэглин закатит скандал, если сюда привести ещё кого-то. Ты же видишь, что он никого сюда не пускал. Я, как видишь, мою полы несколько лучше, чем король Гондолина, но согласен, это не очень весело. — Давай я пришлю тебе своего раба, — сказал Натрон. — Он сильный и крепкий, и, может быть, твоему королю будет приятно поболтать с бывшим гондолинским лордом. — Он мне не король, — фыркнул Гватрен. — А кто он, твой слуга? Тургон едва не уронил тарелку с остатками еды. У него потемнело в глазах; в его душе боролись отчаянное желание увидеть хоть на минуту хоть кого-то, кого он знал и любил — и стыд, сознание того, что увидев его в таком состоянии, близкие могут испытывать в лучшем случае — жалость, в худшем — разочарование и презрение. — Пенлод его зовут, — ответил Натрон. — Он один из лордов двенадцати Домов Гондолина. Был. — Хм, — ответил Гватрен. - Ну, если это твой личный слуга, думаю, можно. — Хочешь, я тебе его передарю, чтобы не было никаких вопросов? — спросил Натрон. — Нет, не надо. Ты же знаешь, что это то, чего я не могу принять. Я соглашался на что угодно, только не на то, чтобы покупать и продавать детей Илуватара. И потом, зачем ты мне его предлагаешь, если ты сам с ним развлекаешься? — Да мне, в общем, уже надоело, — сказал Натрон. — Ну ладно, приводи его, — махнул рукой Гватрен.

***

«Пенлод… — думал Тургон. — Пенлод… самый милый, самый безобидный, самый скромный и ответственный из всех… самый давний, добрый друг… что с ним сделали… неужели его, как и меня…» Вспомнилось самое глупое, что он только мог в такой момент вспомнить: он, король, измученный, уставший и промокший после неудачной охоты, буквально падает на скамейку у ручья, и Пенлод стаскивает с него мокрые охотничьи сапоги и, несмотря на протесты, вытирает ему ноги своим плащом. Сразу становится тепло, и он мгновенно засыпает… Тургон спрятал лицо в подушку, свежую, пахнувшую мылом и чистой тканью; Гватрен и её поменял. — Ты хотел бы видеть здесь этого самого Пенлода? — спросил неожиданно Гватрен. — Или он тебе почему-либо неприятен? Тургон молчал. Наконец, он спросил: — Зачем это вам? Он… — бывший король замолчал. — Я должен за тобой присматривать, но я не могу прислуживать тебе, тем более с утра до вечера: мне это действительно тяжело. Хорошо, если бы здесь был тот, кто к тебе расположен и не вызывает у тебя страха. — Да… да, но… можно… можно мне его не видеть? — спросил Тургон. — То есть… я не хочу, чтобы он видел меня. Чтобы я мог с ним поговорить… из-за двери… чтобы он не входил сюда. Я не могу ему показываться… не хочу. Пожалуйста. — Можно.

***

Тургон не мог поверить, что снова встретится с ним, пока не услышал голос Пенлода из-за двери. — Тургон?.. Это я, — Пенлод обнаружил, что не может выговорить собственного имени. — Ты меня слышишь? — Да… — Как ты? — спросил Пенлод. — Я… я сегодня… ничего. Как обычно, — тихо ответил Тургон. — Спасибо. — Тебе нужно надеть что-нибудь потеплее, нельзя ходить в такой рваной рубашке, — сказал Пенлод. — У тебя есть? Если надо, я сшить могу… — Ты видел…? — У Тургона внутри всё болезненно сжалось. — Ты меня видел?.. — Натрон показал мне, я… мне пришлось смотреть. Если ты не хочешь, я не буду больше смотреть на тебя, обещаю. Тургона стало мутить; он весь согнулся, и его вырвало на пол; он невольно почувствовал слёзы у себя на глазах. Звуки рвоты нельзя было не услышать. Больше всего он хотел, чтобы Пенлод сейчас ушёл, или скорее — чтобы он ушёл несколько минут назад. Гватрен вошёл в покои Маэглина, пройдя мимо Пенлода, посмотрел на Тургона и сказал: — Ну что? Пусть он уберёт, или что будем делать? Тургон не мог говорить, — только молча, беспомощно кивнул. — Убери это, — крикнул Гватрен Пенлоду. — Я не смотрю, — тихо сказал Пенлод. Тургон не мог не смотреть, — он видел его затылок, свёрнутые в узел волосы, шею и плечи в вырезе широкого ворота рубашки. Он с мучительным чувством искал на его теле следы насилия и дурного обращения, но увидел только ошейник и знакомый, старый шрам на ключице. — Ты вроде предлагал сшить ему новую одежду; ты умеешь? — спросил Гватрен. — Я немного умею шить, — ответил Пенлод, — но вряд ли смогу раскроить. — Ничего, этим займётся Натрон, пусть снимет с него мерку.

***

Натрон действительно сделал несколько выкроек рубашек и халатов, и Пенлода посадили их шить; в перерывах ему приходилось мыть пол и стирать бельё. Тургон разговаривал с ним мало; он был благодарен ему за заботу, но каждый раз, надевая рубашку, специально скроенную для того, чтобы облегать его искажённое тело, он мучился и злился — в том числе и на Пенлода за то, что эта вещь вышла из его рук. Пенлод изо всех сил старался не смотреть на Тургона; лишь несколько раз, мимоходом, случайно его взгляд падал на постель, в основном тогда, когда король спал, и он видел его лицо — сонное, бледное, непривычно робкое и растерянное. Так прошла неделя или больше.

***

Пенлод в очередной раз вымыл пол и посуду; в это время Гватрен перестелил постель. Гватрен поглядел в окно, прищурившись, и сказал: — Мне надо выйти. Ведите себя хорошо, — он улыбнулся Пенлоду и бросил на Тургона странный взгляд своих стеклянных глаз. Пенлод сел шить рубашку для Тургона рядом с его постелью; он по-прежнему старался не смотреть на короля, хотя конечно, хоть мельком, но видел его, и Тургон об этом знал. Тургон накрылся с головой одеялом, и ему были видны только тонкие пальцы Пенлода, ловко управлявшиеся с иголкой и перекладывавшие ткань. Пенлод закончил шов, наклонился, чтобы перекусить нитку и они увидели друг друга лицом к лицу. — Прости, — он отвёл глаза и уставился в шитьё. — Но ты же всё равно меня видел — смотри, — Тургон откинул одеяло. — Если тебе неприятно — я не буду, — повторил в очередной раз Пенлод. — Сюда что, всех водят на такое смотреть? — продолжил Тургон. — Скажи. — Нет… не всех. Я же тебе говорил, это Натрон привёл меня сюда. — Ты просил? — Тургон сам не мог понять, отчего у него так сжалось сердце. — Ты хотел меня видеть? — Нет… Он хотел меня испугать, мол, вот что бывает… Я даже не знал, что ты жив. Я всё это время горевал по тебе… очень сильно, правда… — Пенлод замолк. Тургона совсем не утешило то, что Пенлод по нему горевал: он подумал, что Пенлод горевал по своему королю, а не по тому, во что он сейчас превратился. — И чего он от тебя хотел? — спросил Тургон. — Хотел, чтобы… чтобы я лёг с ним. По доброй воле. Пенлоду страшно хотелось посмотреть на Тургона, но сейчас он мог только краем глаза видеть его слегка опухшие руки. — Неужели? Меня вот никто не спрашивал. Пенлод почувствовал, что ему трудно дышать. Пальцы перестали слушаться; он слегка оцарапал иглой ладонь. Он сказал, совсем невпопад, совсем не то, — да и что можно было сказать «то»? — Тебе сразу сказали, зачем ты им нужен? Как ты вообще… — голос Пенлода потух; он хотел спросить «как ты остался в живых» или «как тебя захватили в плен», но осёкся. Он подумал, что надо попытаться заговорить о чём-нибудь другом, но Тургон заговорил: — Не сразу… Первые дни… недели… там какие-то… какие-то… просто брали меня насильно… Много раз. Я перестал считать. Потом Саурон отобрал меня у них и привёл к Маэглину… и потом он… Тургон хотел сказать что-то ещё, но тут Пенлод не выдержал: он поднялся и молча выбежал из комнаты.

***

Он бежал куда-то, не разбирая дороги по лестницам, коридорам, натыкаясь какие-то фигуры — наверное, людей, эльфов, орков — он не видел; наконец, его схватили у какой-то большой двери, ударили, сбили на пол, ещё раз ударили. — Ты куда бежишь, дрянь? Бежать вздумал? Ты чей? Он не мог говорить, да и не знал, что говорить; он забыл всё, лишился дара речи; если бы он мог хоть что-то сказать, то сказал бы: Я жив? Но как жить дальше? Как? — Погоди, это слуга Натрона, — сказал кто-то. — Ты уверен? — Да, я его видел пару раз; такой высокий нолдо, ни с кем не спутаешь. — Позвать Натрона, может? — Нет, я бы не посмел его сюда звать без дела. Тот, кто знал Пенлода — невысокий, рыжеватый человек, — поднял его с пола и сказал: — Я сам его к Натрону отведу. Посмотри, на нём ошейник; бежать он не мог никак. Может, заблудился. В любом случае — не наше это дело. Натрон поблагодарил стража, согласился с его предположением — да, наверное, Пенлод заблудился, — и отослал прочь, не забыв наградить. Пенлод оказался в покоях Саурона, где тот принимал просителей и ближайших помощников; самого хозяина в этот момент не было. Оранжево-золотая обивка стен напомнила эльфу его собственный дом в Гондолине, но всё остальное было совсем другим. Предметы, лежавшие на полках и в шкафчиках вдоль стен, были уродливыми и странными: чёрно-малиновый сплавленный комок камня, из которого торчал такой же чёрный череп непонятного существа, чучело белого зверька с рогами и длинными чёрными клыками; камень, из которого шло странное зелёное свечение: Пенлоду показалось, что он, как и Сильмариллы, заключает в себе свет — но свет чего-то неприятного. Натрон был одет парадно — в длинный красный кафтан, опушённый чёрным мехом, хотя в комнате было жарко — горел большой камин. — Ты куда бежал? — спросил приглушённым голосом Натрон. — Куда ты бежал? Впервые за много лет на службе у Саурона Натрон по-настоящему испугался. Он подумал, что дал Пенлоду слишком много воли и что у него самого за это могут быть неприятности. Натрон снял с пояса плеть для верховой езды и изо всех сил, наотмашь ударил Пенлода; тот еле успел прикрыть лицо. Пенлод уже успел отвыкнуть от боли; он корчился на каменном полу, инстинктивно пытаясь увернуться от новых и новых ударов. — Со своим рабом у себя в комнате разбираться будешь, — услышал Пенлод холодный голос Саурона. Натрон немедленно остановился и отошёл. Саурон перевернул Пенлода на спину, пнув металлическим носком чёрного сапога. — Ты почему не у Маэглина? — Я… ушёл… — ответил Пенлод. — Там кто-то остался? — спросил Саурон. — Гватрен. Он всегда там. К нему, наконец, вернулась способность рассуждать, и он решил, что Тургону не пойдёт на пользу, если он сейчас пожалуется на Гватрена и сообщит, что тот ушёл неизвестно куда и оставил его наедине с Тургоном. — Почему ты ушёл? Пенлод молчал. — Тебя что-то очень расстроило? — с неожиданной мягкостью поинтересовался Гортаур. — Да, — ответил Пенлод. Саурону была и так известна судьба Тургона, и ответ не мог повредить королю — в крайнем случае, Пенлоду запретят его видеть, но это могло случиться и так. — Он мне рассказал, как… что с ним сделали после взятия города. Я не смог этого вынести. Тургон не виноват в этом. — Я понял, — ответил Саурон. — А что ты вообще там делал? — Шил, — хрипло ответил Пенлод; он, наконец, осознал, что всё ещё судорожно сжимает в руке детали рубашки. — Ну так сиди и шей, — Саурон открыл часть ларца с медицинскими принадлежностями, где лежали иглы и нитки. Саурон и Натрон отошли к окну. — Не пойму, почему он убежал, — сказал Натрон, закусив губу. — Почему он вообще смог убежать. — Потому что, когда Тургон рассказал ему про то, как его насиловали, ошейник, видимо, просто сорвало — ну я это так называю: хотя он на месте, он перестал работать. Такое это дело, Натрон, ты не виноват. С одной стороны, он подавляет душевные силы, делает эльда более уязвимым для пыток и сдерживает его (или её)  фэа. С другой, как ни странно, — сильное душевное потрясение может его частично или полностью сорвать; пара таких случаев у меня уже были. Это должен быть очень сильный испуг, ужас, шок, назови как хочешь — но не из-за себя, а из-за кого-то другого. Помнишь, рассказывали, что Феанор, услышав о гибели отца, побежал куда глаза глядят и даже вроде бы хотел наложить на себя руки? Меня там не было, но это именно оно. У меня даже возникла странная идея, что мой ошейник имитирует воздействие Валар на душу (не всех Валар, может быть, Манвэ и Мелькора), и что Феанор смог покинуть Аман именно потому, что пережил потрясение, разорвавшее его связь с Манвэ. Интересно, что по этому поводу думает Мелькор, но я не буду его спрашивать, поскольку он, к сожалению, очень редко может вразумительно объяснить, как именно он что-то делает. — Наверное, тогда… ему больше нельзя возвращаться к Тургону? — спросил Натрон. — Ну почему же? Как раз Тургон — гарантия, что он никогда не попытается бежать, — Гортаур улыбнулся. — Да и кстати, Натрон, скажу тебе по секрету ещё одну вещь: на Гватрена ошейник тоже уже не действует. Так, на всякий случай, чтобы ты не вздумал пробовать. Кстати, вот и он. — А, вот ты где, — сказал Гватрен. — Шьёшь? Это хорошо. Светловолосый синда взял из рук Пенлода рубашку. — Пошли, — сказал он, — рукава там остались. Когда они отправились в покои Маэглина и прошли несколько этажей, Гватрен остановил его; Пенлоду показалось, что это было у той самой ниши, куда Натрон затолкал его, чтобы первый раз отыметь. — Ты что, — спросил Гватрен, — теперь уже брезгуешь своим королём? Гватрен забрал у него рубашку. Пенлод внимательно смотрел в его злые светлые глаза, и на мгновение ему показалось, что глаз у него вообще нет, и он смотрит в зеркало; это было странное и отвратительное чувство. — Нет, — ответил Пенлод. — Я просто… — Мне нужен откровенный ответ, Пенлод. Я отвечаю за его состояние, а твоё бегство его огорчило. И я хочу знать, можешь ли ты прислуживать ему дальше. Если нет — я найду кого-то ещё. — Я готов служить ему до последнего вздоха, — ответил Пенлод. — Просто мне… стало слишком больно. — Я так и подумал. Пойдём.

***

Тургон не осознавал, насколько для него важно присутствие Пенлода, насколько сильно ему хочется видеть его, говорить с ним, просто слышать и чувствовать его — пока тот не выбежал из комнаты. Он не понимал, до какой степени в последние дни ощущал себя живым — пока Пенлод, уйдя, не отнял у него последние остатки жизни. «Зачем, зачем я ему сказал, — думал в отчаянии король, — зачем? Теперь он презирает меня… даже последний раб не захочет прислуживать мне… говорить со мной… Шлюха… Беременная шлюха». Он почему-то с необыкновенной силой почувствовал сейчас, что тогда, в их последний вечер вместе на стене Гондолина, Пенлод, вспоминая их знакомство, счастливые годы безмятежной дружбы, хотел выразить ему не только дружбу, но и затаённую, безнадёжную любовь, хотел, как умел, передать ему свои чувства — преданность, нежность, преклонение… Всему этому сейчас пришёл конец. Им обоим надо было бы умереть. По крайней мере, он умереть может и должен. Если пытаться выброситься из окна, его могут заметить; в конце концов, он может и не пролезть в узкую раму. Тогда верёвка. Тургон взял пояс от халата, который принёс ему Гватрен. В углу комнаты в стену был вбит крюк, на который Маэглин вешал доспехи. Тело отяжелело, но крюк должен выдержать. Рост тоже мешал, но петлю можно ведь сделать повыше. По его лицу катились слёзы; держа в руках пояс, он остановился и посмотрел в окно, увидел белую луну, тёмно-синее небо и тёмные тени снега на раме. — Тургон, остановись, — сказал кто-то. В комнате никого не было. — Тургон, не надо, — сказал тот же тихий, странный голос на синдарине. — Не умирай. К ужасу своему, Тургон понял: с ним говорит Эол. Сначала он подумал, что ему явился призрак, вызванный силой Гортаура, но потом у него подкосились ноги, и он рухнул на постель. Голос шёл изнутри его тела, проникая в сознание. Ребёнок, которого он вынашивал, действительно был отцом Маэглина. — Тургон, пожалуйста, не надо, — сказал Эол. — Послушай меня. Я с самого начала был против всего этого. Я не хотел. Я и сейчас не хочу жить на свете снова. Если ты действительно не хочешь, чтобы я родился, я могу тебе помочь. Мне известны травы, которые могут убить или изгнать плод; если тут нет этих трав, то я знаю минеральные вещества, которые выглядят безобидными в отдельности, и ты можешь попросить их у Маэглина или Гортаура, как мази, краски или ароматы, но я могу помочь тебе приготовить из них смесь, которая меня убьёт. Другое дело, что с тобой сделает Маэглин, когда узнает, что ты второй раз убил меня — но это меня уже не будет касаться; я умру. Я ненавидел тебя и таких как ты, ненавидел твой народ не только в последний день жизни, но и много лет до этого, но сейчас я прошу тебя — не умирай. — Ты действительно там? — спросил мысленно Тургон, продолжая не верить. — Ты слышишь мои мысли… слышишь всё, что слышу и вижу я? — Не совсем… — ответил Эол. — Я слышу и чувствую, если ты сильно переживаешь или радуешься; наверное, так происходит со всяким ребёнком во чреве матери. Сейчас тебе так больно, что стало больно и мне. Мне жалко тебя. И мне очень жалко твоего друга. Не поступай так с ним. Если ты из-за него наложишь на себя руки, ему будет очень больно. — Он ушёл… бросил меня сразу же, как узнал… Пенлод презирает меня… — жалобно обратился Тургон к собеседнику. — Теперь он… я потерял всё… потерял и его… всё из-за того… из-за того, что я так поступил с тобой. — Тургон, почему ты думаешь о нём так плохо? Он любит тебя. Какой бы любящий не огорчился, услышав такое о любимом? Пожалей его. Я знаю, Гортаур много чего тебе наговорил. Иногда ты просто кричишь об этом мысленно, и я это слышу. Но неужели ты ему веришь? Я старше тебя. Намного старше. Ни город, ни королевство не могут рухнуть из-за одного Маэглина: такое бывает только в балладах. В этом так или иначе виноваты все. Ты выжил; если тебе угодно себя винить — считай, что, пережив насилие, выносив ребёнка от того, кого ты ненавидишь — ты искупил свою вину. Теперь тебе надо вытерпеть всё это, выжить и выбраться отсюда. Ты сможешь. Тем более что под этой крышей есть кто-то, кто любит тебя. Наверное, даже не один «кто-то», а… Тургону показалось, что Эол пожал его руку. — О чём ты говоришь? — спросил Тургон недоуменно. — Твоё тело знает больше, чем твой рассудок, Тургон. Вместе с ним знаю и я…

***

Дверь распахнулась и в комнату почти вбежал Гватрен. — У тебя всё в порядке? Здесь темно… Где Пенлод? Гватрен зажёг высокую свечу, и Тургон увидел его недоуменное лицо. — Он… он убежал. Ушёл от… отсюда. Мы… наверное, поссорились, — ответил Тургон. — Я ему рассказал про то, как попал сюда, и про… ну в общем, рассказал. — Как он вообще мог убежать?! — воскликнул Гватрен. — Хотя… хотя… Ладно, я сейчас найду его. Гватрен снова пристально взглянул в окно и вышел из покоев Маэглина, не забыв запереть за собой дверь. Тургон невольно посмотрел на то место, где он стоял; он поднялся с постели, встал туда и посмотрел в том же направлении, куда смотрел Гватрен днём — и куда смотрел сейчас. В окне была видна башня, такая же, как та, в которой жили они с Маэглином; там было такое же узкое окно. Там горел яркий свет, и Тургон на мгновение увидел в окне испуганное девичье лицо. Три месяца назад, когда он только пришёл в себя после побоев Маэглина, он долго смотрел в окно на светлое осеннее небо, ожидая неизвестно чего — спасения, знамения? Небо было пустым, и он хорошо помнил, что в покоях напротив тогда тоже было пусто. Откуда она там взялась? Откуда?

***

— Ну вот, — сказал Гватрен, — возвращаю тебе твоего друга. Не обижай его больше, и он никуда не убежит. Тургон лежал на постели; было уже совсем темно. Гватрен зажёг светильники и сказал: — Я пойду приготовлю еду. Ты пока можешь ему почитать, Пенлод. — Саурон сказал, чтобы я шил, — машинально ответил Пенлод. — То, что ты сейчас шьёшь, не подошло бы даже Тхурингветиль, — рассмеялся Гватрен, протянул Пенлоду старую книгу, которая лежала у Маэглина на столе и вышел. Пенлод раскрыл книгу и несколько минут тупо смотрел на миниатюры, изображавшие какие-то жёлтые корни и цветы, смотрел на подписи, написанные некрасивым, претенциозным почерком с множеством завитушек — и не мог прочесть ни слова. Тургон уже привык за эти дни искать на теле Пенлода следы насилия и сейчас он с болью увидел на его руках, запястьях, шее следы ударов плетью. Он понял, что его наказали за бегство. — Пенлод… — сказал Тургон, — Пенлод… — Да, — ответил тот. И потом сказал совсем не то, что хотел: — Ты теперь думаешь обо мне плохо… — Нет, что ты… Тургон одновременно хотел, чтобы Пенлод ему сочувствовал — и злился, злился, злился. Отчасти злился на то, что Пенлод не пережил такого же ужаса, как он сам, отчасти — сам не знал, на что. — Ты, наверное, теперь понял, что я уже не тот, кого ты знал? Что я уже не тот прежний, гордый Турукано, которого мог уважать и любить? Наверное, думаешь, что если Маэглин вдруг расщедрится, твоему хозяину и тебе тоже позволят меня иметь? Ты, наверное, на самом деле этого давно хотел? Теперь, наверное, смотришь на меня и думаешь, как бы… — Нет… — Пенлод сжал кулаки и едва не разорвал книгу, — я… я… для меня ты всегда будешь… будешь чистым, невинным, хорошим… всегда, всегда; ты самое лучшее, что было и есть в моей жизни. Я никогда не мог желать тебе чего-то плохого, никогда. Я… самое большее, что я когда-либо хотел… только… Пенлод осёкся, замолчал и они произнесли одновременно: — …Ты думаешь, я тебе позволю? Ни за что!.. — …Мне только хотелось поцеловать тебя, и… Оба замолкли. Тургон тут же раскаялся в своих словах. На самом деле он знал, что смешно бояться Пенлода, что Пенлод никогда не сделает ему ничего дурного. Ему просто хотелось хоть как-то выпустить наружу это чувство униженности и безысходного отчаяния, это ощущение собственной никчемности — и сделать это он мог только с тем, кто (он это знал) не считал его никчемным. И он понял, что на самом деле мог бы быть почти счастлив, если бы его сейчас обняли и поцеловали. Он был должен сказать хоть что-то, чтобы не оттолкнуть Пенлода окончательно, и поспешно спросил: — А что — «и»? — Нет… ничего… прости… — Пенлод густо покраснел. — И «поцеловать» я имел в виду в щёки или в лоб, ничего плохого… — Ну всё-таки что это такое — «и»? Пенлод выглядел таким смущённым, что Тургону уже стало немного смешно. На самом деле он любил немного подразнить близких и друзей (он всегда делал это очень безобидно), но такая возможность выпадала в последнее время редко. — Прекрати, — Пенлод совсем растерялся. Ему опять хотелось убежать, на этот раз уже не от боли, а от смущения. — Ты же сказал — «ни за что», я никогда ни слова не скажу. — А вдруг «ни за что» — это только про «поцеловать», а «и» можно, что тогда? А может быть, можно как раз сейчас, а другого раза не будет. Пенлод?.. — Я это уже сделал вчера, когда ты спал, — признался Пенлод. Тургон теперь сам растерялся; он не смог ничего сказать, только провёл рукой по его волосам. Они одновременно смеялись, стыдясь и любя друг друга, склонили друг к другу головы, почти соприкоснувшись лбами и носами, как тогда, во время последней встречи наедине в Гондолине. — Тогда тем более, — наконец, ответил Тургон, — я позволяю; пожалуйста! Пенлод отпрянул от него, и, встав на колени в ногах кровати, поцеловал сверху его обнажённую ступню, потом другую. Не в силах справиться с волнением, он спрятал лицо в простынях. Такого тёплого и приятного ощущения Тургон давно не испытывал. Он вспомнил, как кто-то, плохо расположенный к Пенлоду (Салгант?) сказал, что Пенлод, дескать, так преклоняется перед ним, Тургоном, что даже целует ноги его статуй. Тогда Тургон отмахнулся от этого, как от неудачной шутки, но теперь ему подумалось, что это может быть правдой, особенно если Пенлод так давно мечтал об этом. — Вроде бы кто-то даже однажды видел, как ты целуешь ногу моей статуи, это правда? — спросил Тургон. — Тебе не противно? — глухо спросил Пенлод, не отрывая лица от постели. — Да… иногда я так делал, прости… — Нет, конечно нет, в этом нет ничего дурного, — ответил Тургон, сам, впрочем, не очень в этом уверенный. …Дома, в маленькой комнате, выходившей на террасу, Пенлод поставил статую Тургона. По его просьбе короля изобразили в охотничьей одежде, в лёгких мягких сапогах; он сидел на скамейке, усталый и расслабленный, в тонкой золотой диадеме. В те дни, когда ему не удавалось увидеть Тургона, он оставался перед закатом в этой комнате и когда на город опускалась ночь, он в темноте и тишине безмолвно целовал мраморные сапожки… — Пенлод, ты тоже, наверное, хочешь есть? — позвал их Гватрен. Пенлод поспешно встал и схватился за книгу.

***

На следующий день Натрон зашёл к ним и попросил, чтобы Пенлод сделал что-то в его комнате. Пенлод немного боялся, что тот опять начнёт его бранить или избивать, но Натрон как будто забыл о случившемся вчера. — Гватрен, — обратился Тургон к своему тюремщику. — Пока никого нет… Я хочу тебе кое-что сказать. Тургон поднял на него взгляд, и Гватрен невольно отшатнулся: перед ним снова был король. — Гватрен, я вижу, что на этой службе ты скучаешь. Если ты хочешь, можешь лечь со мной. Как угодно. Я никому ничего не скажу. — Зачем это тебе?.. — спросил растерянно Гватрен. — Ты думаешь, что это заденет Маэглина, или… Но на самом деле Гватрен сразу понял — зачем. Он видел, как вчера Тургон и Пенлод смотрели друг на друга, видел, как Пенлод преданно, почтительно преклонил колени перед его ложем — и понял, что Тургон хочет сразу порвать, сломать эти вновь зародившиеся между ними нежность, уважение, благоговение — не дожидаясь, пока вернётся Маэглин, чтобы не мучиться потом ещё сильнее. Он с сочувствием посмотрел на Тургона. — Нет, я не буду этого делать. — Почему? — спросил Тургон. — Потому что я жду ребёнка? Или ты боишься Маэглина? — Нет, — ответил Гватрен, — я просто не хочу. Я понимаю тебя: ты хочешь меня чем-то наградить, но у тебя кроме твоего собственного тела больше ничего уже нет. Видимо, награждать за службу и благодеяния — это последняя королевская привычка, которая у тебя ещё осталась, Тургон. Тебе нужно с ней расстаться. Тургон лежал на кровати и смотрел куда-то в пол; он видел расшитые зелёные сапоги Гватрена на высоких стальных каблуках. Тургон помолчал и потом обратился к нему: — Скажи, Гватрен, ты вообще любил когда-нибудь? — Мой ответ на твой вопрос как-нибудь изменит твоё положение? — ответил Гватрен. — Нет, — Тургон закрыл глаза. — Конечно, нет.