Loving Longest

- Мне кажется, здесь нужно утеплить дверь... может быть, надо вторую дверь навесить, - сказал Пенлод. - Или, может быть, маленькую прихожую сделать, отрезать часть галереи... если Эла и Нан не будут против. - Зачем? - спросил Тургон. - Зима же близко, - сказал Пенлод. - Хотя осень ещё ранняя, сегодня утром я уже видел иней кое-где. Сейчас зимы холодные. - Ты хочешь здесь остаться? - А как же иначе, Турондо? Уйти куда-то очень опасно... Пробраться на запад, к нашим изгнанникам — ещё опаснее... Тургон встал и подошёл к маленькому окну; он, как обычно бывало с ним во время трудных разговоров, смотрел куда-то вдаль. - Ты сможешь, Пенлод, я уверен. Говорят, твой племянник спасся, и конечно же, он с радостью примет тебя, - сказал Тургон. - О чём ты говоришь?... - У Пенлода подкосились ноги, и он сел на кровать. - Ты меня прогоняешь? Ты меня прогоняешь?! - Я... я не могу тобой распоряжаться, Пенлод. Никак. Я просто хочу, чтобы ты понял... понял одно. Я не собираюсь покидать этого места. Я... Мне хотелось бы до конца дней остаться здесь. Я больше никогда никого не хочу видеть. Может быть, по приказу Гортаура меня выволокут отсюда насильно, но сейчас мне кажется, что он скорее будет хранить меня на всякий случай, как вещь, которая может понадобиться, и которой никогда никто не воспользуется. Я не могу просить тебя остаться со мной. Ты можешь уйти, можешь снова увидеть своего племянника, старых друзей, всех... С тобой ведь ничего особенного не случилось, Пенлод. Ты просто был в плену... ну, провёл несколько ночей с Натроном... о, как я ненавижу, ненавижу его! - выкрикнул Тургон — выкрикнул тихо, как мог, но это всё-таки был сдавленный, отчаянный крик. - Они всё время его хвалят, сочувствуют ему, а я ненавижу его за то, что он сделал с тобой! Ненавижу... Любовник... любовник Эола... как я его ненавижу! - Тургон, послушай... я бы тоже его ненавидел, но правда... не могу. Всё-таки он много сделал и для тебя, и для меня. В первую очередь это он захотел нас отпустить. Я прожил с ним бок о бок почти полгода... он не чудовище, поверь мне. Не сочти, что я его оправдываю, но правда, я... я пострадал, но — я сам его не ненавижу, я не... - Пенлод подумал, что напрасно это сказал; Тургон подхватил его слова: - Ты не так, как я? Да, Пенлод, это правда. После всего, что пережил я, во что я превратился — я никогда не смогу никому показаться на глаза. Я ведь тебе уже говорил. Я просто не смогу. Если ты хочешь... просто ты должен знать, что я никогда не уйду отсюда. А если ты захочешь уйти через... через несколько лет... через годы... Я не Натрон, я этого уже не переживу. Если так — то уходи сейчас. Пенлод любил его много лет, безнадёжно, бессмысленно. Он продолжал любить и в эти страшные последние месяцы его беременности, мучаясь от страха, от боли за любимого, обожжённый сознанием всего случившегося с ним; преданно, беззаветно ухаживал за ним, когда единственной наградой была возможность несколько раз поцеловать его ноги или руку, когда он это разрешал. Но сейчас услышать - «уходи» - было выше его сил. - Туринкэ... Тургон... Я... знаешь, что было самым страшным? Я продолжал любить тебя эти полгода, когда считал, что тебя больше нет, продолжал любить, думая, что мы уже не увидимся в этой жизни и вряд ли скоро увидимся в чертогах Мандоса. Я засыпал и просыпался с мыслями о тебе. А самыми страшными были те минуты, когда я понял, что меня сейчас... прости, я не могу... что меня осквернят и я никогда уже не смогу показаться на глаза тебе. Я надеюсь, что всё это время был тебе полезен; на самом деле я готов был бы так ухаживать за тобой всю жизнь. Если ты не хочешь, чтобы я был с тобой — я поживу во дворе, за забором, пожалуйста. Я... я понимаю, что ты лёг со мной, чтобы задеть Маэглина, а через него — и его господина. Если ты думаешь, что я когда-то попрошу об этом снова — нет, не попрошу, я это уже понял. Ты можешь забыть о моей любви к тебе, о моём признании... Сейчас я сам бы хотел, чтобы я не признавался тогда — неужели прошло меньше недели... Единственно... Помни, что ты можешь сделать мне гораздо больнее, чем если бы я был просто другом. А сейчас даже просто другу было бы очень больно. - Ты мне хочешь сказать, что я тебя не люблю, - Пенлод увидел, что губы Тургона дрожат, и рот кривится. - Это... это не так. Если бы я тебя не любил, я бы сейчас... я бы сейчас не ждал от тебя ребёнка. - Не может быть, - беззвучно вздохнул Пенлод. Ему случалось немного злиться на Тургона, но в первый и единственный раз в жизни сейчас ему захотелось его ударить. - Как ты мог... мог хотеть, чтобы я ушёл... оставив дитя... Чтобы я никогда даже не узнал, что у меня есть ребёнок... как же так?! Тургон отчаянно закрыл лицо руками. Пенлод бросился к нему, обнял и постепенно сполз вниз; руки Пенлода скользили по его спине, бокам, бёдрам; Пенлод встал перед ним на колени на земляной пол. - Значит... значит, я тогда... я тогда всё правильно понял. Ну зачем же, зачем тебе опять мучиться? Ты возненавидел меня сейчас из-за этого? Из-за того, что забеременел от меня? Но пожалуйста... ты же позволишь мне ухаживать за тобой? Воспитывать... хотя бы увидеть ребёнка?... Тургон?... - П-п-прости... - ответил тот, падая к нему в объятия; Пенлод усадил его к себе на колени и поцеловал, сначала совсем робко, потом ещё и ещё. - Просто я так боялся, что теперь, когда мы свободны, ты не захочешь быть моим... спутником жизни. - Я хочу только этого, только этого, больше ничего, ничего, никогда, я не хочу никого видеть, я не хочу никуда уходить! - воскликнул Пенлод. - И... ты говорил, что нужно время... весь этот год я буду самым скромным и целомудренным спутником твоей жизни, буду ухаживать за тобой, буду делать для тебя всё, что захочешь, тебе и пальцем пошевелить не придётся! Просто позволь иногда поцеловать тебя, поцеловать твои ручки, и... - Я не против «и», ты же знаешь, - сказал Тургон, улыбнувшись сквозь слёзы. - Это что-то вроде года помолвки, правда? - сказал Пенлод. Тургон кивнул и положил голову ему на плечо. «Это будет самый счастливый год в моей жизни, - подумал он. - Несмотря ни на что». - Дети, нам нужно порубить дрова, - крикнула Нан. - Кано, ты мог бы помочь мне растолочь каштаны? - Я сам, я сам всё сделаю, - воскликнул Пенлод. - Ему нужно отдохнуть. Он уложил своего короля на постель с той же почтительностью и заботой, как и во все прежние мучительные месяцы там, в заключении, не слушая его протестов («но что такого в том, чтобы растолочь что-то в ступке?»). Тургон смотрел в потолок; на потолке висел другой гобелен — это была завеса с узором в виде бисерных созвездий; светящийся, будто изнутри кусочек неба. Он прислушался к себе и подумал: «Кто ты? Я тебя знаю? Нет, я тебя не знаю... Давай познакомимся... Ты же мальчик? Как мне тебя назвать?» Он вспомнил ту самую нелепую фразу про «она непраздна», «она зачала» (En gwiniel na giol), которая больше года назад крутилась у него в голове. Сейчас она вызвала у него улыбку. «Давай я назову тебя Гилфанон, зачатый под белым покровом», - сказал сам себе Тургон. Он почувствовал, что хочет спать, и натянул на себя покрывало. «Пусть будет счастлив и тот, кто укрывал и любил меня всё это время...»

***

Для Маэглина, естественно, оба близнеца были Эолом, и он никак иначе называть их не мог, но надо же их было как-то различать. Он стал звать их просто Эол-инга и Эол-татья — Эол Первый и Эол Второй, но эти имена быстро сократились до Эолин и Эолет. К большому смущению Маэглина, почти сразу, как только они начали говорить, оказалось, что оба прекрасно осознают, кто они такие и оба прекрасно помнят то, что помнил и знал Эол. Саурон считал, что это связано со странными обстоятельствами зачатия — когда он вызвал дух Эола и заточил его в куклу, которую потом заставил Тургона съесть, но Маэглину, честно говоря, было всё равно. Это было ужасно. Маэглин не знал, как Эол вёл себя в детстве, точнее, мог вести: ведь Эол был Перворождённым, он появился на свет уже взрослым и в детстве себя не вёл никак. Но Эолин и Эолет были намного более критичными, высокомерными и насмешливыми, чем был его взрослый отец — и к тому же их было двое. И да, они были его сыновьями. - Ты не умеешь готовить, - сказал Эолин. – Всё какая-то гадкая каша. - Готовь сам, - огрызнулся Маэглин. - Но я же твой отец, - ответил Эолин. – Ты же обязан за мной ухаживать. Готовить для меня и всё такое. Маэглин повернулся к Эолету и тот сказал: - Но я же твой ребёнок, неужели ты будешь меня заставлять для себя готовить? - Вот мама Тургон умел готовить прекрасно, это говорят все бывшие жители Гондолина, - с удовлетворением продолжил Эолин. – Угощал лордов пирожными, раздавал всем пряники, печенье… Маэглин решительно не мог припомнить никаких пряников и тем более раздач печенья – видимо, воспоминания о Гондолине у тех, кто там жил, с годами становились всё более и более розовыми. Хотя пирожные в доме дяди действительно были прекрасные, и он подозревал, что Тургон действительно готовил их сам. - Вот удивительно, ты столько лет прожил в нолдорском доме и ничему не научился, - заметил Эолет. - Даже кашу сварить не можешь. - Я думал, я должен был учиться у тебя, - сказал Маэглин. - Я – лесной эльф, - ответил Эолет, - а они же там все учёные. У нас в доме готовил и шил не я, ты же знаешь. - Это ты довёл маму Тургона, что он от тебя ушёл, - продолжал гнуть своё Эолин. - Но от тебя же тоже моя мама ушла! – воскликнул Маэглин, со злостью отодвинув тарелку. - Мне вообще не надо было приводить её в дом, - сказал Эолин. – Я бы лучше привёл какого-нибудь нолдорского лорда. Вот, например, Келегорм. Он красивее, ростом выше и готовит лучше. Тоже часто ездил на охоту мимо меня. Я, честно говоря, уже подумывал… но вот захотелось на свою беду иметь наследника. - Папа, - воскликнул Маэглин чуть ли не со слезами, - ты хочешь сказать, что мне вообще не надо было родиться? Ты надо мной издеваешься?! - Да, я над тобой издеваюсь, - ответил Эолин. - Нет, я совершенно серьёзно, - покачал головой Эолет.