I love you, my bird

Кон никак не мог заснуть. Пока на электронных часах будильника светились "4:02", он, закинув руку за голову, пялился в потолок. Обычно всё было наоборот — он беззаботно сопел, когда Тим опять пытался разгадать какую-нибудь великую головоломку мира. Но в этот раз безмятежно спал Тим, завернувшись в одеяло по самый нос. В конце концов, был декабрь, а отопление здесь было ни к черту. Это была одна из тех ночей, когда им удавалось сбежать от мира, закрыться за дверьми очередного отеля и быть, наконец, честными друг с другом. Кон смотрел на лидера Титанов, думая, какому количеству человек удавалось видеть его таким — умиротворенным, расслабленным, выглядящим на свои семнадцать. Для остального мира Тим был вундеркиндом. Он был управляющим компании, лидером Титанов (хотя он и сложил свои обязанности, вся команда по-прежнему признавала в Тиме лидера). Тим негласно был вторым Бэтмэном. Несмотря на то, что сейчас его плащ носил Дик, это выглядело лишь как временная замена, до тех пор пока Тим физически не дорастет до него. Умственно он наверняка уже дорос. По крайней мере, Кон так считал. Он любил Дика, но считал, что тому больше к лицу личина Найтвинга. Ночного крыла, укрывавшего невинных от зла. Защищавшего. Вселяющего надежду. В этом был Дик. Дик был надеждой, в то время как Бэтмэн — символом ужаса. Ужаса, вселяемого в зло Готэма. И нотки этого ужаса были в Тиме. Проявлялись порой, когда он гнался за очередной целью. В его методах, в его голосе, в его взгляде. Наверное, сам он не замечал этого, но другие видели. В особенности — враги. Для Тима всё было большой игрой. Не театром, не забавой, но игрой вроде шахмат. Вся его жизнь, все его подвиги — всё это было тщательно разыгранной партией. И Кон думал, лежа сейчас в холодной кровати очередного безымянного отеля — было ли это тоже частью игры? Были ли их побеги лишь очередным шагом идеальной партии? У Тима было много женщин. Все они играли какую-то роль. Публичный интерес Тимоти Дрейк-Уэйна. Любовный интерес/заклятый враг Красного Робина. Новые Бэтмэн и Кэтвумэн. Все они были на полосах газет. Все они были идеальной иллюзией. Никто не знал о Тимоти Дрейке, жалобно стонущем, цепляющемся за плечи Коннера так, что будь он человеком — остались бы царапины. Никто не знал о том, как он в мольбе и жажде, с придыханием повторяет "Коннер", и как это сводит Кона с ума. Никто не знал, как он, уже после секса, нежно целовал Кона под ухом, шепча ему "я люблю тебя". И Коннер лежал, в четыре гребанных часа утра, пытаясь понять — в чем его роль? Какую часть партии Тимоти Дрейка играл он? Что за секретная миссия была уготована ему? Они никогда не выносили всё, происходящее в отелях, за двери номеров. Они тщательно скрывались. Прятались. Они никогда это не обсуждали. Не обсуждали секретную часть их и без того секретной жизни. Весь мир считал, что они лучшие друзья. Когда Тим шептал Кону заветные слова, тому искренне хотелось верить. Когда он слушал Тима, его сердце замирало и проваливалось куда-то, а живот сводило, но это было приятно. Он еще не до конца разобрался со всем спектром человеческих эмоций, но когда Тим шептал ему "я тебя люблю", гладил и целовал, Кону хотелось ответить этими же словами. Кону хотелось целовать Тима и защищать его. Кону было сложно отпускать его после такого. Сложно было, выходя за двери отеля, снова играть в дружбу, когда желание касаться, держать за руку, обнимать, целовать, еще не отпускало. Но Тима, казалось, это не беспокоило. При свете дня для него будто не существовало этих ночей в отелях. И почему-то именно сейчас, в четыре часа утра, Коннера охватил ужас, что всё это тоже может быть частью игры. От такой вероятности Коннера накрыло отчаянием. — Эй, — от процесса мысленного накручивания Кона отвлек хриплый шепот. Тим проснулся, глядя на Супербоя прищурившись, одним глазом. — Чего не спишь? Коннер только вздохнул. Ему было стыдно признаваться в своих мыслях. Ему было страшно, что, поделись он своими мыслями — и эти ночи в отелях исчезнут. Он не мог этого допустить. — Кон? — Красный Робин выпутался из своего кокона и лег рядом с Коннером, приподнявшись на локте. — Я же вижу, когда тебя что-то беспокоит. Что случилось? Коннер закусил губу, мельком взглянув на Тима. У того меж бровей залегла тонкая тень беспокойства. Коннер сел на кровати. — Я просто… просто не понимаю. Что это? — он запнулся, понимая, что звучит еще более по-идиотски, чем предполагал. — В смысле, что происходит с нами? Кто мы? Что… мы? В смысле… Коннер вздохнул. Слова тяжело слетали с языка, предательски застревали в горле. Отчасти потому что ему не хотелось услышать ответов на мучившие его вопросы, отчасти потому что ему было сложно разбираться во всех тонкостях человеческих отношений. Если уж сами люди не могли в них разобраться, то каково было ему? — Просто… у тебя столько девушек. Было. Есть. Все они выполняют какую-то роль. Они нужны тебе зачем-то. Какая моя роль? Повисла тишина. Потом Тим осторожно взял руку Коннера в свою. Их пальцы переплелись. — Кон, — медленно начал Тим. — Я воскресил тебя… — Да, и я благодарен за это… — Нет. Я не об этом. Я воскресил тебя, не зная до конца, будешь ли это… ты. Я с таким же успехом мог воссоздать какую-нибудь адскую версию тебя, которая бы уничтожила меня и полгорода со мной, пока Супермэн бы не вмешался. Или бы ты ничего не помнил. Никого. И эту память было бы не вернуть. Я не был уверен, кого в итоге я воссоздам. Но я пошел на риск. Потому что… потому что когда тебя не стало. — Красный Робин чуть сжал пальцы Коннера. — Только тогда я понял, что без тебя всё… всё бессмысленно. Поэтому, когда я говорю, что люблю тебя — тебе стоит в это верить. Тим остановился, задумчиво глядя на сплетение их пальцев. Вздохнул. Кон только сейчас осознал, что перестал дышать с фразы Тима "люблю тебя", и сейчас вдохнул воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Ты хочешь роль в моей жизни? Ты — главный зритель, без которого весь мой спектакль не имеет никакого значения. Тим вздохнул. Сердце Кона сжалось. — Кон? Скажи что-нибудь? Коннер прислушался. Сердце Красного Робина тревожно ускорилось. Кон поднял взгляд на лидера. Во взгляде Тима был… страх? Тот же страх, что терзал Коннера. Что все это окажется иллюзией. Сейчас, в бледном свете луны, Тим был тем семнадцатилетним подростком, которым должен был стать. Не ввязываясь в мир героев в масках. Он был таким только здесь. Только с Коннером. Он был свободным. — Кон? — почти жалобно прошептал Тим. Коннер лишь притянул Робина к себе, стараясь вложить в поцелуй все, что ему бы хотелось сказать, но для чего не хватало слов. Тим безмолвно подался вперед, обхватив его лицо руками. Не нужно было больше никаких слов. Никаких, кроме… — Я люблю тебя, моя пташка.