И город кричал

Sicuti enim est aliquando misericordia puniens, ita est crudelitas parcens *

      Теплые полоски света пробивались через ажурные шторы, пятная желтым резной ореховый стол, затянутые багровым шелком стены, начищенные дубовые половицы в комнате гостевого дома Перекрестка Корина. За окном, на центральной улице, кипела повседневная жизнь, по мостовой стучали копыта лошадей, скрипели колеса повозок, звучали голоса горожан. Шел обычный летний день процветающего городка, лежащего на пересечении торговых путей.       Барон сидел у окна, не отодвигаясь от ярких пятен, которые то слепили его своим светом, то пропадали, спрятавшись за проплывающим облаком, оставляя холодок на коже. Он сидел здесь с раннего утра, уставившись на скатерть; затейливые узоры арабески неизбежно складывались в образы калечных, безумных чудовищ, сплетенных в агоническом танце или распростертых в неестественно изломанных позах. Атласная скатерть кишела цветочными монстрами, а в голове барона кишели и извивались в таком же танце тошнотворные мысли, гнетущие сомнения и удушающий страх.       После той ночной встречи, запершись в своей комнате, он судорожно пытался решить, что делать с внезапно возникшей угрозой.       По законам здравого смысла, в первую очередь следовало известить военное командование о существующей опасности, изложить все сведения, услышанные от некроманта, выдать его самого, предоставить ценнейший образец магической отравы… И совершить тем самым непоправимую ошибку. Годы управления городом показали Ривендеру, насколько некомпетентными, субъективными и мелочными могут порой быть высшие чины. Несмотря на важность вопросов и рациональность доводов, несмотря на исключительную, побери ее демоны, срочность. Перебирая и просчитывая все возможные варианты, барон начинал с ужасом осознавать, насколько сильно он не доверяет действующей власти и насколько маловероятной он считает реальную, эффективную помощь в нависшей беде.       Единственным человеком, к которому, как считал барон, можно было бы обратиться, был принц Артас. Недолгий опыт знакомства с наследником престола успел дать Ривендеру повод относиться к нему с уважением. И еще раз укрепил убеждения барона в том, что отсутствие многолетнего опыта никак не равнозначно отсутствию ума. Но, как точно подметил КелʼТузад, принц пока еще не имел достаточного авторитета. Да и что говорить, времени на поиски безопасного решения просто напросто не было. Некромант все предусмотрел.       Ультиматум, предъявленный КелʼТузадом, не был похож на блеф. Сам факт контакта представителя Культа с явным противником — Стратхольмским бароном, говорил о наличии нескольких потенциальных линий развития в их плане, о готовности к выходу из нестандартной ситуации, о стратегическом и, возможно, численном, ресурсном, и — боги ведают каком еще преимуществе. Неповиновение барона, несомненно, имело бы последствия, и о масштабе оных градоправитель знать не мог.       «На твоем месте я бы не пренебрегал этим хрупким балансом и моим особенным отношением».       Ривендер не удержался бы на своей должности столько лет, если бы не научился понимать истинную значимость подобных фраз. На месте Андорала мог оказаться его драгоценный Стратхольм.       Все эти выводы, наряду с чудовищным предчувствием, заполнившим душу, говорили о том, что грядущие события действительно имеют историческую значимость. Но один факт абсолютно не поддавался никакой трактовке и никакому пониманию — почему именно он? Почему не верные Культу сектанты, а именно Тайтус Ривендер должен подписать смертный приговор Андоралу? Неведение обжигало досадой и наполняло отчаянием, ведь включение барона в эту, как выразился КелʼТузад, событийную последовательность, могло быть частью в корне неизвестного механизма планирования. А банальная дискредитация его перед короной вряд ли представляла бы стратегическую ценность.       У Ривендера было чуть меньше двух суток, и драгоценные часы стремительно утекали. Нужно было принимать решение, брать ответственность, и он взял ее, не поделившись ношей ни с кем. В назначенный срок обоз, груженный мешками, вязанками, ящиками качественного продовольствия, источающего едва уловимый сладковатый аромат, отправился в свой судьбоносный путь — путь наименьших людских потерь.       В Перекрестке Корина жило несколько влиятельных персон, и одним из них был ведущий торговец текстилем Мэтью Эллингтон, которому, как утверждал настольный календарь барона, намедни исполнялось сорок пять. Решив, что визит на торжество сойдет за причину отъезда, барон сообщил свои планы управляющему, поручил отменить все встречи и держать при себе почтового голубя на случай дел чрезвычайной важности.       И сейчас, спустя четыре дня после отправки отравленных припасов, Тай сидел за резным столом с узорчатой скатертью и ждал новостей с запада, в сотый раз прокручивая в голове случившееся, запоздало ища верный выход. Вчерашний юбилейный прием прошел удачно — и это единственное, что барон о нем помнил, кроме разве что своих колоссальных усилий по поддержанию непринужденного светского поведения.       Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть, он метнулся к двери, но за ней оказалась лишь горничная, что принесла обед. Приняв поднос, барон поставил его на стол, но к еде не притронулся — ароматная пища навевала мысли о треклятом обозе, вызывая тошноту и отвращение. Через некоторое время Тай все же уговорил себя поесть, чтобы, в случае чего, не вызвать никаких подозрений. Жаркое выглядело наименее отталкивающим, а на вкус оказалось действительно неплохим.       На улице поднялась какая-то суета, голоса стали громче, послышалось несколько криков. Тай отложил трапезу, выглянул в окно и увидел, что люди, и вправду, чем-то взволнованы. Он не смог понять чем, но это был очень дурной знак. Решив выйти на улицу, он встал из-за стола, надел куртку и… В дверь снова постучали.       Для возвращения горничной за подносом прошло слишком мало времени, дело было в чем-то другом. Сердце барона заколотилось, он подошел к двери, резко выдохнул и открыл ее. Горничная стояла на пороге с запечатанным крошечным свитком.       — Для вас послание. Только что принес курьер, голубиная почта.       Тай выхватил письмо из ее рук, выпалил что-то в ответ и захлопнул дверь. Свиток был скреплен фамильной печатью Ривендеров, которую он меньше всего хотел сейчас увидеть. Схватив нож для мяса, он разрезал веревку, которой было обмотано письмо и развернул его. Вместо обычно аккуратного почерка его пожилого управляющего он увидел наскоро набросанные дрожащей рукой обрывки фраз:       Барон!       В городе войска принца Артаса       Все выходы перекрыты, нам некуда бежать       Какое-то заражение, мы ничего не понимаем       Они убивают людей. Нам очень страшно.       Он моментально сбежал вниз по лестнице, сбив по пути постояльца.       — Коня! Срочно!!! — его собственный голос прозвучал где-то очень далеко и одновременно чересчур громко. На него смотрели какие-то люди, встревоженные то ли его странным поведением, то ли…       Барон выбежал на улицу и замер, ошарашенный, уставившись на горизонт. Вокруг стоял гомон, улица была наполнена горожанами, и все, как один, смотрели на север, где над лесом поднималось черное облако дыма. Оно не казалось огромным, но Тай знал, что это лишь из-за расстояния. И это облако было точь-в-точь таким, как много лет назад, когда его увозили из опустошенного орками горящего города, в то время еще лежащего на берегу озера Дарроумир.       Черный дым над Стратхольмом.       Снова.

***

      Встречный ветер выл в ушах, а дорожная пыль иссушала кожу, заставляла щуриться и облизывать потрескавшиеся губы. Ривендер гнал коня во весь опор, огромным усилием воли заставляя себя сбавлять скорость, чтобы не загубить животное. Это вынужденное промедление отзывалось удушающей волной паники, каждая потерянная минута была невыносима, но потерять лошадь — и упустить часы, не минуты — было куда страшнее.       Мосты, изгибы, ямы знакомой дороги, мелкие придорожные поселения — все слилось в единую массу, бесконечно тянущийся путь в ужасающую огненную неизвестность. Горящий город приближался, рыжее марево расползлось по небу и заполнило собой весь горизонт. Опустившиеся сумерки скрывали мир вокруг, и не оставалось ничего, кроме этого разрастающегося рыже-красного кошмара.       Впереди показалась крупная деревня, ближайшая к Стратхольму. Тай въехал в нее на всей скорости, надеясь проскочить, но проезжий тракт был заполнен людьми. Вынужденный остановиться, он водил своего взмокшего коня по кругу, про себя проклиная каждого из них. Толпа тотчас обступила барона, заключив его в кольцо своей тревоги, растерянности и возмущения.       — Где староста? — резким, властным тоном спросил Ривендер. Люди стали переглядываться, вперед вышел взрослый, крупный мужчина.       — Он уехал в город, господин. Что там случилось? — мужчина указал в сторону пожара, и явно намеревался разобраться в ситуации, но барон прервал его.       — Будешь за старшего. Собирай людей и уводи на юг. Ничего не брать. Остановитесь в Перекрестке.       Ошеломленная приказом, толпа притихла.       — Выполнять! — подстегивая селян к действию, рявкнул Тай. Их лидер отозвался, и люди расступились, пропуская рванувшего вперед всадника.       До города оставалось несколько миль. Он больше не встречал людей. Конь хрипел. Тай просил его потерпеть еще. Весь воздух пропах едкой гарью, а небо было залито огнем. Барон пытался подготовиться к ужасу, ждущему впереди. К тому, что он вообще может не встретить живых.       Наконец, из-за поворота показались Главные ворота. Несколько вооруженных людей выбежали на дорогу, завидев всадника. Жестами они показывали, что путь закрыт. Барон соскочил с коня на ходу, еле устояв на ногах.       К нему подошли солдаты в форме королевской гвардии и женщина, жрица. Они смотрели на Ривендера как на живого мертвеца, оставив приветствия в стороне.       — Барон Ривендер, сэр… — Начал говорить воин.       — Что происходит? — Перебил его Тай запыхавшимся тоном. Подошло еще несколько человек. Всего людей вокруг было не больше десятка.       — Проезд в город закрыт по приказу принца Артаса. Он проводит зачистку… уже часов шесть, и мы не знаем, чего ждать… — Мужчина помедлил, подбирая слова, его руки зависли в жесте, призванном умерить панику. — Культ Проклятых, сэр, они заразили зерно в городе. Все люди превращаются в агрессивную нежить, мы видели это собственными глазами, мы дрались с ними насмерть, но им нет числа. Зараза косит целые города за день. Первым мы потеряли Андорал, затем Дольный Очаг, теперь… Стратхольм. Времени не оставалось, — он будто оправдывался, — город был обречен, понимаете…       — Чудо уберегло вас, сэр, чудо — что вы не там сейчас, — вступила в разговор женщина, — все это, — она указала рукой на город, — дело рук КелʼТузада, бывшего Кирин-Торца, он служит кому-то по имени МалʼГанис. Мы настигли предателя и убили, но было уже поздно.       Эти слова звучали еще более безумно, чем происходящее вокруг. Агрессивная нежить? КелʼТузад… мертв? И почему они считают некроманта виновным в заражении, ведь…       Солдат продолжил за жрицей, в его голосе звучали горечь и злость:  — Мы перебили их всех, до единого. Перед смертью этот гад сказал, что Стратхольм ждет та же судьба, что и Андорал. Что мы ничего не изменим. Лорд Утер не поверил нам, не стал слушать принца, но так и случилось.       — Лорд Утер? Он тоже в городе?       — Нет, сэр, он и его войска ушли. Леди Праудмур тоже ушла. Они были против зачистки, они отказались участвовать в этом. Нас мало осталось, но Артас все равно решился, иначе весь город, все эти люди…       Барон ошеломленно смотрел на воинов, не зная, как отреагировать на услышанное. Медленно, он все же смог выдавить:       — Как это, «ушли»?       Люди молча смотрели на него в ответ. Им тоже нечего было сказать.       — Ушли и оставили зараженный город на… сколько людей отправилось с принцем?!       — Около пятидесяти, сэр. Паладины Утера были бы незаменимой помощью, но он наотрез отказался идти. Я боюсь думать, что наши ребята не вернутся, и я не знаю, отчего начался этот пожар. Нам… остается только ждать. Кто-то должен был сторожить ворота…       Не в силах больше это слышать, Ривендер медленно отошел от солдат и их небольшого лагеря, и направился подальше от дороги. Ноги не слушались, по телу разливалась боль от долгого пути и взвинченных нервов. Волосы давно расплелись и спутались. Длинные пряди падали на лицо, и сквозь них барон смотрел на освещенный пламенем багровый дым, клубящийся над стенами города.       И город кричал тысячами голосов — предсмертной агонией горящих людей, горящих тварей и горящих домов. Крики сплетались в сплошной, невыносимый, сводящий с ума рев. Лохмотья пепла кружились в воздухе красными всполохами. Удушающая вонь пожирала воздух. Порыв ветра примешал к ней запах горелого мяса, и это стало последней каплей.       Мир ушел из-под ног. Барон упал на колени на застеленную пеплом траву, и его стошнило. Отчаяние накатывало волнами крупной дрожи, возвращая его в кошмар Второй войны, а затем швыряя обратно в безумие реальности. Холодными, одеревеневшими руками он пытался вытирать потоки едких слез безысходности, вины и утраты.       Запертые в каменной клетке, сгорали двадцать пять тысяч жизней, и вместе с ними будто сгорала его собственная.

***

      Балкон, почти полностью перекрывающий узкую улицу, затрещал и начал рушиться. Артас рефлекторно выбросил руку вперед и успел оттащить солдата, прежде чем горящий массив досок и мебели с оглушительным грохотом разбился о мостовую. Прикрыв лицо от взметнувшихся искр и пепла, он вслепую попятился прочь из заваленного прохода. Латный сапог наступил на что-то мягкое. Тело. Он уже не вздрагивал, наступая на них.       Они продирались сквозь обезумевший город, казалось, целую вечность. За это время отряд сократился почти вдвое. Возможно. Артас не мог распознать, кто выжил, а кто погиб — среди фигур с замотанными плащами лицами, в доспехах, черных от крови и пепла. Но это не имело значения, сейчас главным было найти силы вскинуть молот и размозжить череп очередной восставшей твари. Прорубить путь к Повелителю Ужаса, чей нечеловеческий, жуткий голос из ниоткуда подтвердил угрозы мертвого мерзавца-некроманта.       Огонь ослаблял натиск нежити, но и горящими они бросались на своих жертв, неустрашимые в своей безумной жажде убивать, пожирать, раздирая на куски изувеченные живые лакомства, вытаскивая наружу скользкую багряную начинку.       Живые… Глаза, слепые от ужаса. Крики, звенящие в ушах, конвульсивные попытки вырваться. От тех, кто всегда нес спасение.       Паладины удалились, сверкая золочеными спинами, дабы молить свет о чуде, но их высокая мораль и гуманность лишь впустую сотрясли воздух перед воротами. Вошедший в Стратхольм отряд застал последние крупицы мирного времени города. И когда первый встревоженный житель, вышедший навстречу небольшому воинству, пал на мостовую, в торговых рядах уже поднимались голодные вурдалаки.       Живые… не знали, что страшнее — бежать в огонь на съедение тварям, или попасться светоносному молоту. Они умоляли. Они проклинали. Мужчины. Женщины. Дети… Лица, бесконечное число лиц, искаженных криком, залитых кровью — не переставали кричать после смерти. Не переставали проклинать.       Даже когда живых не осталось.       Все, что было опорой и целью — верность, благородство, единство — рассыпалось в прах, обрушилось как горящие стропила узорных зданий. Джайна… после всего, что они прошли за последнее время, после всего, что случилось на ее глазах. Утер… решительный, мудрый и бесстрашный лидер. Они предпочли мнимый покой за баррикадой громких слов, преисполненных света и бездействия. Развернулись и ушли туда, куда принцу больше не было возврата.       Двадцать три часа спустя Главные ворота Стратхольма вновь открылись, являя Артасу другой мир — мир, отмеченный взмахом ониксовых крыльев натрезима.

***

      Где-то в середине огненной ночи барон вновь вышел к лагерю у ворот, чтобы не сойти с ума наедине со своими мыслями. Там был горячий походный суп и почти отчаявшиеся люди. Шли часы, а из пожара никто не возвращался. Но они были намерены ждать до последнего. И, если живым так никто и не выйдет, баронский ключ от всех замков города смог бы провести их через черный ход. В поисках тел.       Каждый пытался чем-то занять себя, отогнать навязчивый страх. Кто-то в очередной раз точил оружие, кто-то мыл лошадей. Барон чистил картофель, греясь у костра. Весь остаток тянущейся ночи и дымное, мутное утро он слушал о том, что произошло с отрядом за эту неполную неделю.       Тай расспросил все до мелочей, но так и не понял, для чего бывший друг втянул его в кровавую игру. Почему не выдал, даже умирая, виновника гибели Андорала. Того, кто начал длинную цепь заражений... Почему увел его подальше от Стратхольма, не дав разделить страшную участь горожан. Этот двусмысленный поступок КелʼТузада не был похож ни на устранение помехи, ни на оплату за выполненное задание. И, наконец, не заманил ли он Артаса на верную смерть? Быть может, в этом и было хваленое предназначение принца, о котором некромант распинался битый час — сгинуть в огне?       Его мысли прервало какое-то движение у ворот. Это заметили и другие, и побежали вслед за бароном. Черные силуэты воинов медленно направлялись им навстречу. Впереди шел тот, кого нельзя было не узнать, и поддерживал кого-то из раненых. В груди Тая защемило. Он добежал до них первым, он хотел метнуться к принцу, помочь… Но в последний момент не посмел приблизиться и подхватил под руки капитана Фалрика, которого вел Артас.       Изможденных, словно постаревших на годы, их было не узнать: сплошная корка из грязи и крови на доспехах и коже, рваные плащи, слипшиеся волосы. Они молчали, пока им помогали добрести до лагеря. Молчали, когда им перевязывали раны. Ривендер то и дело поглядывал на наследника престола, но тот лишь смотрел в пустоту, погруженный в свой личный кошмар. В его соломенных волосах, заботливо вымытых жрицей, белели первые снега.       Небо уже не горело. Когда первая помощь была оказана, а палатки — упакованы, остаток отряда отправился обратно в Лордерон. И градоправитель, у которого больше не было города, повел коня вслед за паладином, у которого больше не было веры. * (лат.) — Ведь подобно тому, как бывает иногда милосердие, которое наказывает, так бывает жестокость, которая щадит.