Безделушка

«В одном я ни на секунду не сомневаюсь: если с ней я забываю о том, как ужасен мир, то я предпочитаю её алкоголю». © Тобиас Итон

      Хеймитч редко называл Эффи по имени – только по утрам, когда видел её не накрашенной. В эти самые минуты Хеймитч подходил к ней и всегда замечал на лице женщины смущение. Он клал руку ей на плечо, заставляя расслабиться, а потом наклонялся к уху и, словно влюблённый, произносил: «Ты очень красивая», и Эффи улыбалась. Она долго смотрела Хеймитчу в глаза, а когда понимала, что пауза затягивалась, ссылалась на плотный график работы и сбегала к стилисту в примерочную. «Иначе ничего не успеешь, — говорила она, — иначе пропустишь самое важное».       И она пропускала: тот самый поцелуй, что Хеймитч не подарил ей; тот самый поцелуй, что не вписывался в её график. «Жизнь – это расписание», гласила надпись в блокноте, и Эффи не смела ей пренебрегать. Всякий раз она пропускала время влюблённости и заменяла его работой. «Если я не буду следовать графику, — думала Эффи, — я не буду счастливой, а если я не буду счастливой, то мне придётся целовать Хеймитча», а делать ей это совершенно не хотелось.       Но Эбернети было плевать. Каждое утро, что он видел её не накрашенной, Хеймитч садился на завтрак с ней рядом и брал в руки вилку, смотрел на кусок мяса и наливал себе чай. Он улыбался, когда горячий напиток не лез к нему в душу, и смеялся, когда Эффи краснела (от смущения, конечно). Удивительно, но Хеймитча не заботило даже, что выглядел он прилично. На время этого завтрака Хеймитч позволял Эффи лицезреть себя умытым, приятно пахнущим, цветущим и, только на время такого завтрака, не алкоголиком. Хеймитч не понимал, почему раз за разом проделывал это, но видя довольный взгляд Эффи, был убежден, что в эти минуты он предпочитает её алкоголю. «Настоящий мужчина», – говорила она, и Хеймитч соглашался с таким заявлением.       Конечно, он был настоящим! Сильным, мужественным, именно таким, каким и должен быть Победитель, а не таким, каким рисовали его в прессе. По телевидению то и дело всплывали заметки о том, что Хеймитч опять пьян, а его подопечные предоставлены сами себе. Журналисты склеивали неудачные фото Хеймитча из Двенадцатого и выдавали их за жизнь в Капитолии. Но Эффи-то знала, что это монтаж. Она пропускала чушь мимо ушей и утешала себя, что Хеймитч изменился... Изменялся. Он изменялся, по крайней мере, на время Голодных Игр, и всякий раз, когда Эффи заходила под душ, представляла, что Хеймитча расхваливают с ног до головы: за его улыбку, взгляд, за умение разглядеть в человеке изюминку и за полное отсутствие страха. Наверное, Эффи гордилась им; гордилась тем, что знает такого человека.       Но когда наступал день, мысли Эффи менялись. Она наносила слой пудры на лицо, а в голову толкала перья, на глаза цепляла серебристые ресницы и уже не заботилась о таких мелочах, как бекон. Яркие краски на синтетической ткани вводили её в восторг, и Хеймичу казалось, что она превращалась в безделушку. Ту самую безделушку, которая своим видом радовала глаз, но совершенно не приносила пользы. В этих нарядах она была как приложение к журналу, как та самая игрушка, что внучка Сноу просила у деда на Рождество.       И Хеймитч говорил ей: «Тринкет!», а она отвечала: «Что?», но на этом поток его слов останавливался, а Эффи продолжала самолюбование дальше. Просто ей это нравилось: нравилось, что её все замечают; нравилось, что за пару часов работы кисточек она превращалась в настоящую капитолийку, и ни один мужчина не мог отвести от неё взгляд.       — У Эффи розовый парик! — шептались в округе. — У неё бабочки в волосах! А какая подводка? Вы раньше видели такой цвет?!       И взрослая принцесса становилась счастливей. Она цепляла очередную безделушку на грудь и принимала все лестные отзывы. Эффи смеялась, когда её восхваляли, и улыбалась, когда говорили, что она самая лучшая, и никогда, ещё никогда она не жалела, что родилась в этом месте. Капитолий был для неё домом – замком, что вселяет надежду. Из года в год, видя, как живут в Двенадцатом Дистрикте, Эффи представляла, что по какой-то нелепой случайности сама проживала там, и всегда, когда поезд тормозил около станции, благодарила кого-то, что спас её от неминуемой гибели. Ведь в Двенадцатом она бы не выжила, ни за что бы не справилась, если бы такая же Эффи счастливой рукой вытянула её имя на Жатве. И поэтому Эффи смеялась.       — Тринкет? — спрашивал Хеймитч.       — Что?       — Ты когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя?       — А какой в этом прок? — отвечала она. — Какой в этом смысл?       И Хеймитч злился. Он выходил из себя, выворачивал душу наизнанку так, что никакой алкоголь не мог заглушить этот шум. Шум, который поселился в его голове с тех пор, как прошло столько лет после Игр. Всякий раз, как он спрашивал Эффи об этом, надеялся, что женщина шутит, но когда натыкался на взгляд, полный холода, понимал, что всё это правда. Эффи никогда не любила кого-то, Эффи никогда не жалела кого-то, и как бы Хеймитч не старался, как бы не пытался донести до неё смысл Игр, она всё равно понимала по-своему – Победителя ждёт бессмертная слава. И уж точно не то, что постигло Хеймитча после…       Но сегодня был важный день. Важный-преважный день, как сказала бы Эффи. Она непременно подскочила бы с места и побежала выполнять список дел, запланированный в блокноте. «Нужно всё успеть!» — сказала бы она, и Хеймитч поплёлся бы следом. Просто они напарники, и пренебрегать таким положением они не могли.       Но сегодня был не тот день, когда можно было спешить, не тот, который был важным-преважным, сегодня они шли на ужин вдвоём и даже не представляли, о чём смогут поговорить. «Она же тринкет, — думал Хеймитч. — Самый что ни на есть настоящий тринкет. Уж не думаешь ли ты, Мистер, что она сможет тебя понять?» — но дальше, чем за пределы головы, Хеймитч не выносил эти мысли.       Сегодня на Эффи было безупречное платье: струящееся, доходившее подолом до пола, а на руках Эффи Хеймитч заметил браслеты, и первый раз в жизни подумал, что капитолийская мода не такая уж страшная штука. Он предложил Эффи локоть; она согласилась, подхватила Хеймитча под руку и пошла рядом с ним. И никакого спиртного, никакого запаха пота не чувствовалось, поэтому Эффи задумалась: «Может быть, Хеймитч, и правда, меняется?»       Они шли по длинному коридору. Стены, усыпанные золотом, отражали блеск её парика и выставляли полным ничтожеством Хеймитча. На нём была старая куртка – кожаная, та самая, которую он не снимал двадцать лет. За время носки она успела порваться, отчего спина и локти были с заплатками. Куртка была вся потёртая, такая, что казалось, будто на ней раньше были мурашки, застывшие на лютом морозе и расцарапанные металлической лапой до глубоких порезов. Но Хеймитчу было плевать. Он одевался так специально, чтобы подчеркнуть свою ненависть к Капитолию, а иногда и чтобы позлить Эффи Тринкет. Иногда, когда начиналась Жатва, ей удавалось одеть его подобающе, но после того, как трибуты определялись, Хеймитч всё равно превращался в свинью и пил больше, чем следует.       Но сегодня… Сегодня был важный день, и Хеймитч с утра не взял в рот ни капли спиртного.       Вечер.       Мужчина и женщина вошли в зал. В праздном убранстве двое смотрелись нелепо – Эффи, потому что надела слишком простое платье для ужина, Хеймитч, потому что надел под низ куртки рубашку, больше смахивающую на тряпку.       Двое сели за стол. На нём, словно по приказу Сноу, красовались белые розы, и Хеймитч недовольно вздохнул. Он взял в руки вилку, как делал это на завтраке, посмотрел на бекон, потянулся за чаем, но вместо горячего налил себе алкоголь.       — Будешь? — предложил он Эффи спиртное.       — Да.       Хеймитч удивился и потянулся к её бокалу.       — Только не виски, — прикрыла Эффи ладошкой хрусталь, прежде чем Хеймитч успел налить туда что-то.       — Ром?       — Игристого полусладкого.       Хеймитч усмехнулся.       — Тринкет, после шампанского у тебя голова будет болеть.       — Я немного, — она улыбнулась. — Бокал, и закончу на этом.       Хеймитч безразлично пожал плечами и потянулся к бутылке. Эффи напряглась. Было видно, что по коже её побежали мурашки, когда он приготовился открывать, и… Пли! Залп из пластмассовой пробки ударил в потолок, просвистев у двоих над ухом, помял своим выстрелом золото и упал ровно в центр стола.       Эффи засмеялась.       — Я думала, ты профи.       — По части шампанского, увы.       Хеймитч налил в её бокал алкоголя, и Эффи тут же отпила маленький глоток.       — Вкусно, — причмокнула. — Хочешь?       — Нет, мне рома достаточно.       — А как же виски?       — Я понял, сегодня не тот случай.       Хеймитч как-то ласково коснулся взглядом плечика Эффи и налил в бокал пиратского пойла.       Они говорили. О чём? Обо всём, что не касалось Игр, их жизни, их прошлого и настоящего. Периодически заглядывали в будущее, но не дальше, чем на год. Эффи мечтала, что на семьдесят четвёртых её наконец-то заметят и распределят во Второй Дистрикт.       — Тебе не нравится работать со мной, тринкет? — Хеймитч был уже весьма пьян.       Но Эффи не отвечала. Она делала глоток из бокала и продолжала историю дальше. Хеймитч слушал её. Он представлял, что находятся они не на ужине, а на самом что ни на есть настоящем завтраке, а Эффи сидит перед ним не накрашенная и с удовольствием предлагает салфетку. «Не забывай о манерах», — напомнила бы она, если было бы это утро, и Хеймитч непременно согласился бы с ней.       — Кто ты? — спросил он после долгих раздумий.       Эффи встрепенулась.       — Хеймитч, ты в порядке?       Она быстрым движением встала из-за стола и схватила в руки бутылку. Ром пахнул ромом, и Эффи поморщилась.       — Кто ты? — повторил Хеймитч вопрос.       — Эффи, дурак, — села обратно. — Эффи Тринкет, если ты настолько напился, что даже не можешь понять, кто перед тобой сидит.       Хеймитч вдруг рассмеялся.       — Подож… Нет, ты только подожди! — он с грохотом отправил стул на пол и, пошатываясь, поднялся на ноги. Мужчину с брюшком чуть покачивало, но, несмотря на неустойчивое положение, он пошёл в сторону выхода и скрылся из виду.       — Эбернети, ты куда? — крикнула Эффи вслед. — Я – Тринкет! Не нужно искать кого-то другого!       «А если его заметят? — вдруг её осенило. — Что, если все узнают, что вышел он пьяным после ужина со мной?» Нет, Эффи не могла допустить такого, поэтому тоже встала из-за стола и пошла на поиски Хеймитча.       — Тринкет, я слышу! — донеслось откуда-то из подсобки. — Ты встала со стульчика и пошла меня искать. Не надо!       — Хеймитч, не пори чушь! — Эффи разозлилась.       Но Хеймитчу было как всегда всё равно. Он рылся, искал что-то, перебирал пьяными пальцами старый хлам, периодически выбрасывал игрушки в зал, но через пару минут вернулся с дырявой тряпкой в руках.       — А ты почему встала? — удивился он как ребёнок. — Ужин ещё продолжается! Давай пить.       Хеймитч сел обратно за стол.       — У меня остался ровно глоток, так что у тебя есть единственный шанс на исправление, — заявила она, присаживаясь обратно.       Хеймитч изменился у неё на глазах, а быть может, захотел поиздеваться. Он решительно принял неалкогольный вид и опять взял в руки вилку. Отрезал себе приличный кусок мяса, положил его в тарелку. Как истинный джентльмен откусил небольшой кусочек и, поморщившись, проживал его – мясо оказалось с кровью.       — Принцесса, ты не плеснёшь мне рому?       — Принцесса? — Эффи вскинула бровь. — Теперь, значит, я принцесса, а не какая-нибудь Тринкет.       — Ты сама попросила меня быть повежливей, — налил он сам алкоголь, — но, если тебе так хочется, буду звать тебя тринкет.       Эффи вздохнула.       Хеймитч отпил из бокала спиртное.       — Продолжим? — засунул в свой рот ещё кусок мяса. — На чём ты остановилась? Ах, да! Работать со Вторым Дистриктом. Позволь спросить, почему?       — Разве это не ясно? Трибуты там лучше, да и зарплата приличней.       Хеймитч хмыкнул.       — А в Двенадцатом, значит, все уроды.       — Нет, попадаются милые мальчики, но всё, на что они способны – это выпекать пироги или работать в шахте.       — Но шахтёры выносливые…       — И это главный их плюс. Хеймитч, ещё никто после тебя не выиграл из Двенадцатого.       — Не выжил, ты хотела сказать.       — Нет, именно не выиграл! — взвизгнула Эффи. — Цель Голодных Игр - не просто выжить, а победить, растоптать всех, доказать, что ты самый лучший!..       — И угробить пару людей для приличия, а то, если выживешь сам, не прибегая к кровопролитию, тебя всю жизнь потом Сноу будет шпынять как малолетку, укравшую розу из сада.       Эффи нахмурилась. Между её голубых глаз появилась морщинка, и даже сквозь толстый слой пудры Хеймитч заметил, что женщине далеко не двадцать и даже не тридцать лет.       — Почему у тебя нет детей? — Хеймитч смотрел на неё пристально. — Неужели во всём Капитолии не нашлось принца, который покорил бы тебя? А, тринкет?       Эффи покраснела. Её щёки налились пунцовой краской, а шея пошла пятнами. Она жёстко схватила бокал со стола и тут же осушила его залпом, потом налила в него же ещё алкоголя и сделала приличный глоток.       — Ни один принц меня не достоин, — произнесла Эффи на одном дыхании, и так тихо произнесла, что Хеймитч поначалу не понял, но потом убедился, что расслышал всё верно, и довольная улыбка озарила его лицо. Он продолжил.       — Какие ещё есть причины, почему ты хочешь покинуть Двенадцатый?       — Вонь, — на этот раз Эффи сверлила его взглядом. После второго бокала она перестала стесняться, и Хеймитча это немного смутило. — Знаешь, такая страшная вонь, что я порой поражаюсь, как с такой вонью можно жить.       Хеймитч сглотнул:       — Ещё.       — Грязная одежда, — Эффи продолжила без капли притворства. — Иногда мне кажется, что люди из Двенадцатого совершенно не моются, а оттого, что постоянно ходят в одном и том же, стирают одежду прямо на себе, отчего на рубашках остаются мыльные разводы, больше напоминающие грязь.       — Ещё.       — Ещё… — Эффи заметила, как Хеймитч сжал вилку с куском мяса на ней. — Ещё они всегда пьяные. Люди из Двенадцатого. Они пьяные настолько, что не отдают отчёт в своих действиях и позволяют слишком много вольностей и соплей. Рому не подлить?       — Хватит, — Хеймитч произнёс ледяным тоном. — Хватит, тринкет.       — Что ты! Раз мы уж начали, то я, пожалуй, продолжу, — она села удобней. — Люди из Двенадцатого всегда зовут меня по фамилии, с самого того дня, как я начала работать с ними. Они всегда говорит мне: «Тринкет, принеси то! Тринкет, принеси это! Тринкет, давай выпьем!», и нисколько не заботятся о моём самочувствии.       — Потому что люди из Двенадцатого знают, что делать это бесполезно.       — Хеймитч!       — Эффи!       Двое не заметили, как оказались друг возле друга с округлёнными от ярости глазами и бокалами алкоголя в руках. Двое не заметили, что парик Эффи съехал на бок, а рубашка Хеймитча погрязла в пятнах ещё больше. Двое не заметили, когда успели перейти на личности, поэтому просто посмотрели друг другу в глаза и продолжили этот танец бессмысленных, но полных важности слов.       — Ты жуткий раздолбай, Хеймитч! Я ненавижу, когда ты напиваешься.       — Посмотри на себя, крошка! Ты сама пьяна, как свинья на ярмарке!       — Хам, — её голос дрожал, — невоспитанный мужлан!       — Ох, простите, леди, сегодня я не в духе, — сделал он саркастичный реверанс.       — Правильно, от тебя разит, как из помойки.       — Лучше уж так, чем быть тринкет, — Хеймитч взял Эффи за руку.       В зале повисло молчание. Напрягающая тишина заполонила их уши, и они уже не различали, где разговор, а где молчание. Они просто смотрели друг другу в глаза и дышали так, словно воздуха в комнате совсем не осталось.       — Ха! Ха-ха-ха-ха-ха! — Хеймитч взялся рукой за живот. — Ха-ха! Ха-ха-ха…       Эффи вывернулась.       — Больной.       Она развернулась в сторону выхода, но Хеймитч её остановил:       — Мы не закончили, тринкет! — пропел он ласковым голосом.       — Я не собираюсь с тобой разговаривать, Хеймитч, пока ты не проспишься. Ты болен, Эбернети, а с больными людьми из Двенадцатого я хочу иметь дело меньше всего.       Вдруг, словно опять схватив наваждение, Хеймитч потащил Эффи к зеркалу и поставил перед собой.       — Смотри.       Он достал из кармана ту самую тряпку и провёл ей по лицу Эффи. Женщина стала сопротивляться, но в мгновение ока Хеймитч добился того эффекта, которого и хотел достичь.       — Ты – тринкет, Эффи. Самый что ни на есть настоящий тринкет. И дело вовсе не в твоей фамилии.       — Ты спятил! — ударила она его по плечу. В зеркале, в очень мутном зеркале, на неё смотрела полуразрушенная женщина с размазанной пудрой по лицу. Она вся сияла где-то там под косметикой, а на штукатурке выделялась лишь боль. Эффи замерла. Она уставилась в крошечный осколок себя и поняла, о чём твердил Хеймитч всё это время.       — Ты – тринкет, — повторил он опять. — Тринкет, который прячет под собой Эффи.       — Я не безделушка… — произнесла она шёпотом.       — Нет, ты принцесса, — Хеймитч посмотрел на её отражение. — Только ты не видишь этого и прикрываешься тем, что ты тринкет.       Эффи вздохнула.       — В чём наша проблема? — повернулась на Хеймитча.       — Наша? — он удивился. — По-моему, проблема только у тебя. У меня всё в порядке.       Эффи хмыкнула.       — Ну, да, и пьёшь ты от лучшей жизни.       — Ты же сама говоришь, солнышко, что в Играх побеждает сильнейший. Так вот он я, смотри. Лучший из лучших! По-бе-ди-тель, а не выживший, как я сам говорю.       Эффи вынула из его руки бокал с ромом и вылила содержимое на пол.       — Безумство? — спросила она. — То, что ты пьёшь?       Хеймитч улыбнулся.       — Думаю, да, — ответила Эффи на свой же вопрос, — потому что тебе плевать; плевать на всех и каждого; плевать на меня, а в особенности - на себя. Тебе просто плевать, что я чувствую и почему составляю эти дурацкие графики.       — Ты сама пропускаешь поцелуй, — приблизился он к ней на шаг. — Тебе не кажется?       Эффи разом почувствовала всё, что Хеймитч успел выпить за день, и от этого её начало воротить.       — Да знаю я, что тебе противно, — сказал он невесело. — Но пить я ради тебя не брошу.       — Почему?       — Потому что ты не перестанешь вести себя как тринкет, разве что по утрам, но… — Хеймитч вздохнул. — У нас разные причины безумства. Разные, Эффи. Я пью, чтобы выжить, ты красишься, чтобы умереть. Как человек, Эффи. Умереть, как человек. И мне жаль, что ты не можешь понять этого, — Хеймитч провёл грубой ладонью по её перепачканному лицу.       — Но я не крашусь, чтобы умереть, — растерялась Эффи. — Хотеть быть красивой - это ещё не безумство. А вот пить...       Но Хеймитч не слушал её. Он продолжал смотреть Эффи в глаза и находить в них что-то своё, что-то, что мог заметить лишь он - родное и очень красивое.       — Ты безделушка, Эффи, — Хеймитч улыбнулся. — Такая же безделушка, как и они. Не переставай изменять этому, потому что тогда... утра будут только моими.       Он резко отодвинулся в сторону, а Эффи чуть не упала вперёд. Она схватилась руками за зеркало, а когда захотела продолжить, то Хеймитча уже и след простыл. Он ушёл, оставив дверь приоткрытой, а дырявую тряпку лежащей на столе; из маленького «окошка» между залом и коридором начал просачиваться свет, и только сейчас Эффи поняла, что уже за полночь, и график ее сбился навсегда. Сегодня она не сможет уснуть, завтра – подняться с кровати, во время очередной Жатвы не сможет выбрать трибутов, и всё пойдёт крахом. Хеймитч вторгся в её личное пространство и растоптал все планы. Он только что назвал её безделушкой, а потом одарил такой порцией гнева, что где-то в душе Эффи с ним согласилась.       Она безделушка, и никто с этим не может поспорить.       Но и он алкоголик, так что в этой равной борьбе по безумствам сегодня победила ничья. Именно победила, а не выжила, потому что Эффи побеждала всегда.       «Двенадцать ноль ноль, — записала она дрожащей рукой в блокноте. — Двенадцать ноль ноль – время, когда можно целоваться с Хеймитчем». Было ли это правдой? Конечно. И помарок в блокноте от этой записи не станет больше, потому что Эффи не собирается это зачёркивать. Она написала «поцелуй» ручкой, а карандашиком нарисовала минус, чтобы превратить его в плюс. Когда? Эффи не знала. Понимала лишь только – в полночь она всегда спит.       Что же дошло до Хеймитча? Что он полный придурок. Он был не готов изменять своим принципам, но и терпеть больше не мог. «В следующий раз, — он решил для себя, — эта тринкет станет принцессой. И никто не сможет мне помешать, чтобы…», но дальше Хеймитч додумать не смог. Он уснул под бой собственных мыслей, а на утро забыл всё, что придумал за ночь. Но Эффи-то помнила – её блокнот сам собой открывался на конкретной страничке и просил не забывать о вставленном в график маленьком пункте. «Двенадцать ноль ноль, — крутилось у неё в голове, — двенадцать ноль ноль».

***

      Двое проснулись с утра. Двое позавтракали. Двое забыли всё, что приключилось с ними в полночь и отправились в Двенадцатый. Эффи вытянула Китнисс, затем она же вытянула Пита, и график работы её сменился. Хеймитч продолжил пить. Мысли о тринкет постепенно забылись, но когда пробил гонг и семьдесят четвёртые начались, двое схватились за руки и поняли, что теперь у них безумство одно на двоих.