Свеча над океаном

      В забитом до отказа лектории мёртвая тишина. Дайан Фосси понижает голос и эффектно заканчивает своё выступление:       — И если охрана природы будет по-прежнему оставаться пассивно-теоретической, это неизбежно приведёт к безвозвратному уходу горных горилл в туманную дымку прошлого.       Тишина царит ещё несколько мгновений, потом зал взрывается аплодисментами. Бируте хлопает вместе со всеми. На эти стремительно пролетевшие полтора часа она забыла о невыносимом характере Фосси, об их постоянных стычках на ровном месте, да в общем-то обо всём, что не касалось горилл. Лекция увлекла её точно так же, как мальчишку-подростка в соседнем кресле.       Вокруг Фосси собирается толпа, все хотят поговорить с ней, задать вопрос, некоторые — получить автограф. Бируте терпеливо ждёт, ловит подходящий момент, как много лет назад, когда на месте Фосси стоял Луис Лики, не подозревающий о том, что вот-вот встретит своего третьего ангела. Наконец, последние слушатели отступают к дверям, и Бируте идёт им навстречу и мимо них.       — Добрый вечер, Дайан.       — Привет, — Фосси удивлённо вскидывает брови: конечно, не ожидала её здесь увидеть.       Бируте и сама не думала, что приедет, это решение получилось довольно спонтанным. Она протягивает номер «Нэшнл Джеографик», на обложке которого счастливая Дайан играет с двумя маленькими гориллами.       «Бируте Галдикас, — пишет Фосси своим быстрым, небрежным почерком. — Одной из Трёх». Третьей из Трёх — лишь подразумевается. Бируте сдерживает ухмылку.       — А кажется, совсем недавно я так же вот подошла после лекции к Луису, — задумчиво говорит Фосси, возвращая журнал и ручку. — Он назначил мне встречу на бегу, махнул через плечо…       Такое созвучие мыслей окончательно растапливает сердце Бируте.       — Дайан, у тебя есть сейчас планы?       — Пожрать, — с чувством отвечает Фосси.       И потом:       — Угощаю, — произносят обе одновременно.       Это начинает пугать.       — Я угощаю, — повторяет Фосси не терпящим возражений тоном.       — Нет-нет, я свалилась как снег на голову… — взгляд Фосси заставляет её запнуться и предложить компромисс: — Каждый за себя?       — Прекрати! — отрезает Дайан. Бируте не любит оставаться в долгу, но, подумав, прекращает.       На улице уже стемнело, и сигарета Фосси зажигается маленьким ярким огоньком.       — Давай шиканём, Бируте. Я ужасно соскучилась по устрицам!       — Устрицам?..       — Да! Ну, вредных привычек-то у меня навалом. Есть в устрицах что-то фрейдистское, м-м?       — Не задумывалась, — прохладно отвечает Бируте.       Ресторан называется «Маяк Паркеров», и терраса у самой воды чудесна. Огни города — жёлтые, красные, почему-то фиолетовые — отражаются и чуть дрожат. Бируте откидывается на спинку стула и наблюдает за ними с чувством умиротворения, какое редко испытывает в цивилизации. Благостное настроение и у Фосси, которая дождалась своих устриц и ловко орудует вилкой.       — Ах, вкус природы, моря, счастья! Я как-то нашла в Кигали маринованные мидии в банках, пишут, Испания. Другой такой херни в жизни не пробовала. Кто решил засунуть в них водоросли — явно не головой думал! Чего тебе не хватает, Бируте? — вдруг спрашивает она. И продолжает, не дожидаясь ответа: — Иногда в Карисоке мне снится «Макдональдс». Иногда огромные супермаркеты. Чипсы, утренняя газета. Устрицы вот. Но нет, я бы всё-таки не променяла сельдерей на чизбургер…       Бируте качает головой при мысли о том, сколько миль стеблей сельдерея пришлось сгрызть Фосси, сидя среди горилл и имитируя их поведение. У неё самой другая проблема: наблюдения часто затягиваются дольше, чем на день, а небольшие запасы провизии обычно кончаются быстрее. В такие моменты она тоже иногда не прочь пожевать листья. А чего не хватает? Странно, но временами, пробираясь через очередное болото, Бируте с ностальгией представляет себе, что переходит застывшую в пробке улицу большого города. Фосси, правда, по-прежнему не ждёт ответа, и Бируте решает промолчать. Слушать, а не говорить — слушать и запоминать, откладывать факты в голове для будущего использования. Эта универсальная, надёжная, как скала, стратегия подразумевает лишь одно исключение: деятельность по спасению орангутанов.       Фосси задаёт другой, уже не риторический вопрос.       — Ты здесь кого-то навещаешь?       — Была у родителей, — осторожно отвечает Бируте. Родители в Лос-Анджелесе, но она не думает, что Фосси об этом помнит. И ей не хочется говорить о внезапном импульсе, заставившем её приехать в Сакраменто специально на лекцию о горных гориллах. Она и сама себе не может толком его объяснить.       — Давно не виделись?       — Почти год, — неужели действительно так долго?       Бируте всегда гордилась своей независимостью: она любит родителей, братьев и сестру, мужа, сына, но не нуждается ни в ком из них для абсолютного счастья и гармонии. Зато, как выяснилось в первые же годы работы, для этого требуются орангутаны. Немногие могут понять такие приоритеты. Фосси может.       — Я тоже была у Прайсов на той неделе. Старая песня: про моё здоровье, про деньги, про то, что мне плевать на материнские чувства. Я их успокоила, сказала, не нужно ни цента. Пусть маман купит очередную шубу, а сдачу Прайс засунет себе поглубже, — она залпом допивает вино. — Чем больше времени провожу с гориллами, тем мельче и суетней кажутся люди. Особенно в Штатах.       По дороге из ресторана Фосси с воодушевлением продолжает мысль.       — Все поступки горилл абсолютно мотивированы. Я всегда знаю, чего от них ожидать и чего они ждут от меня. Я приезжаю сюда — и это какой-то пиздец, все куда-то бегут, хотят сами не знают чего. Может, иногда и я кажусь гориллам такой же. А я смотрю на них и вижу как будто другую часть себя, когда-то я её потеряла, но она была во много-много раз лучше, чем то, что осталось… — Фосси щелчком отшвыривает сигарету куда-то в сторону и вдруг спрашивает совсем другим тоном: — Тут рядом есть неплохой пляж, пошли?       — Купаться или загорать? — ехидно уточняет Бируте. Предложение застигло её врасплох.       — Выпить и поговорить, — ухмыляется Фосси. — Но и в остальном себе не отказывай.       Бируте пожимает плечами.       — Ладно, пойдём.       Нужно, конечно, пополнить алкогольные запасы. Бируте ждёт на улице, удивляясь непредсказуемому развитию вечера. Со времён злосчастного симпозиума в Калифорнийском университете Фосси едва ли сказала ей хоть что-то, кроме ледяных формул вежливости или, наоборот, едких замечаний, а теперь угощает её ужином и предлагает посидеть на пляже. Бируте плывёт по течению, но, как всегда, готова к подводным камням.       Фосси возвращается с бутылкой.       — «Джек Дэниелс»? После вина? Странно как-то, Дайан.       — Почему? «Виски на вино — ты быстрей в говно» и всё из этой оперы? Да и похуй. Лекции-то у меня не с утра. Или ты утром уезжаешь?       — Уже нет, — выразительно отвечает Бируте.       На пляже пустынно и темно, больше камней, чем песка. Слева деревья нависают низко над тихо журчащей водой. Фосси снимает свой светлый пиджак и небрежно бросает его на землю.       — Садись. А может, даже обе поместимся.       — Конечно, обе!       Растроганная Бируте осторожно опускается на самый краешек. Всё чудесатее и чудесатее… Дайан отпивает виски и говорит задумчиво, глядя в темноту:       — Я иногда прихожу сюда, когда особенно хочется вернуться в Карисоке. Ночью вполне можно представить, что я дома. И такое странное чувство, город то ли спит, то ли просто ждёт, пока старушка Фосси выкурит пару сигарет, — она передаёт Бируте бутылку. — Вот я уже философствую. Глотни, а то быстро заскучаешь.       — Я не хочу, мне хватило вина.       — Да ладно. Вечер только начался!       — Ну хорошо, — быстро сдаётся Бируте. Делает вид, что сдаётся. Делает вид, что пьёт. Раз уж подвернулась возможность, ей хочется прояснить один вопрос, только сначала нужно убедиться, что Фосси в подходящем настроении. Кажется, сегодня это несложно. — Я согласна насчёт отражения себя в обезьянах. Но это очень опасная мысль. Отсюда недалеко до желания быть им нужной, а они всё равно никогда не привяжутся к нам так, как мы — к ним.       — Каждый хочет, чтобы в нём нуждались, нет? Я тебе больше скажу: каждый хочет, чтобы нуждались только в нём. А уж особенно у нас, в нашей западной культуре, это в крови. Единственный лучший друг, один муж, одна жена, один бог. Да, у нас даже бог ревнивый, ты задумывалась? «Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим», — Фосси впечатывает бутылку в песок. Кажется, часть виски расплёскивается. — Я не верю в этого бога. После того, что я видела в Конго…       Идут секунды. Фосси молчит.       — Что ты видела в Конго? — мягко спрашивает Бируте.       Фосси закуривает. Точнее, пытается закурить, но дешёвая зажигалка барахлит, а может, дрожат руки. Наконец ей удаётся зажечь сигарету.       — Меня посадили в клетку с двумя белыми мужиками. Не знаю, кто они были, мы не разговаривали. Один просто не мог, ему сломали челюсть. Второй не хотел, но я его не виню. Негры постоянно ошивались рядом. Лили на нас помои… иногда чего похуже. На третий день обоих мужиков грохнули, видимо, потому, что за них не заплатили выкуп. Меня оставили для какой-то важной шишки, какого-то генерала, который должен был приехать. Но черномазые его, похоже, не очень-то уважали. Подумали, сойдёт игрушка и б/у.       — Ох, Дайан, — шепчет Бируте. — Дайан…       Луис часто называл Фосси «трагической фигурой» — без подробностей. Много ли он знал? Много ли знает Джейн, не раз просившая быть к ней снисходительней?       — А у моей подруги Алиетт убили сына и двух племянников. Издевались над ними не меньше суток, а потом порезали на куски и съели! Съели, блядь! Точно так же, как браконьеры, бывает, едят горилл! Ну? И что это за бог, который позволяет такому мудачью безнаказанно убивать? Да им похуй, кого сожрать: сегодня гориллы, завтра люди, какая разница! Что на это ответит бог? А у него нет ответа. Нет у людей — нет и у него, — Фосси снова щёлкает зажигалкой, раздражённо и безуспешно.       — Давай я, — Бируте протягивает руку, но Фосси отталкивает её.       — Ну, началось. По-твоему, из Конго я сбежала, а с зажигалкой не справлюсь?       Бируте неловко, и она не знает, что делать с услышанной исповедью. Отодвигается, признавая свою ошибку: её жест действительно продиктован жалостью, и это действительно может показаться унизительным. Особенно такому человеку, как Фосси.       — Вот и всё, — новая сигарета вспыхивает в темноте, а Фосси издаёт несколько странных утробных звуков, подражая вокализациям довольной гориллы. Бируте неуверенно хмыкает в ответ. Потом они сидят молча. Потом Фосси берёт бутылку, делает долгий глоток и говорит: — Я дала показания, мол, там просто произошла некая хуйня из-за того, что у моей машины истекла регистрация. Подписала ебучий аффидевит. Никто, мол, меня не насиловал и даже на мушке не держал. Ещё и пропиздон выслушала: незаконное пересечение границы! Но если бы я сказала правду, мне не позволили бы продолжать исследования… И стали бы носиться со мной и прикуривать за меня сигареты.       Камень в огород — вот и вся плата за сочувствие. Но зачем Фосси рассказывает это, если сочувствие ей не нужно? Или всё-таки нужно, где-то в глубине души? Бируте ограничивается расплывчатым:       — В таких случаях никто не может решать за тебя. Ты сделала то, что считала правильным.       Они снова сидят молча. Бируте, впечатлённая историей, пьёт виски уже по-настоящему. На Борнео тоже хватает тёмных слухов: и о том, как местные племена маринуют мясо орангутанов, и о каких-то кошмарных подпольных борделях, но сама она, слава богу, не сталкивалась ни с тем, ни с другим.       В этот раз Фосси предусмотрительно прикуривает новую сигарету от предыдущей. Выпускает длинную струю дыма:       — Ну что за дерьмище! С «Импалой» и рядом не стояли.       Тема Конго, кажется, закрыта, можно попробовать поднять другую. Подкрепив свою решимость ещё одним глотком, Бируте спрашивает:       — Дайан, там в Калифорнийском… Что это всё-таки была за вспышка? Почему представлять Джейн должна была именно ты, а не я или кто-то ещё? Тебе правда так важно, чтобы все соблюдали эту иерархию «Гудолл — Фосси — Галдикас»?       — Хм? — Фосси, кажется, крайне удивлена. У Бируте закрадываются сомнения, помнит ли она вообще тот эпизод.       — Не знаю, я подумала, это как соперничество в семье? Брат как-то говорил, что всё время чувствует себя в моей тени. Ты тоже чувствуешь, что ты в тени Джейн, поэтому обязательно должен быть ещё кто-то «младше» тебя?       Фосси забирает бутылку.       — У меня нет братьев и сестёр, я не знаю, о чём ты говоришь. А Джейн я люблю.       — Ну конечно, и я тоже, я имела в виду…       — Нет, — резко отвечает Фосси. — Не так.       Не так. Бируте запоздало озаряет. Странные взгляды, странные прикосновения. Наверно, она даже не всегда замечала, а если и обращала внимание, то списывала это на «одичалость» Фосси, соскучившейся по человеческому контакту… Бируте не может сходу разобраться в нахлынувших чувствах, но ей кажется, что в данный момент сильнее всего досада на собственную близорукость. И удивление, недоверие: Джейн? С Фосси?.. А как же Дерек?       — А-а, — тянет она. — То есть… А-а.       Это внезапное косноязычие совершенно не волнует Фосси, которая, наоборот, пьяно красноречива.       — Иногда у меня впечатление, что вокруг только эти колючие заросли, и сотни капканов, жестокость и убийства, и больше ничего нет. А Джейн… Джейн из другого мира. Она — спокойствие и мудрость. Я как будто вижу в своём тумане свет маяка и иду к нему. И всё равно, конечно, никогда не дойду, но общее направление верное, — Фосси подносит бутылку к губам и разочарованно вздыхает: — Эх. Кончилось.       Бируте продолжает обдумывать новость. С «маяком» всё ясно, да, это очень точная характеристика Джейн и это прекрасно можно понять. А вот Дайан Фосси существует в двух экземплярах. Одну Бируте ценит — за своеобразное чувство юмора, самоотверженность в попытках защитить горилл, чуткость к тем, кто нуждается в помощи, за собственные воспоминания о восхищении, с которым читала о её исследованиях ещё до знакомства. Вторую, которая на виду гораздо чаще, временами почти ненавидит — за высокомерие, грубость, излишнюю категоричность, несправедливое обращение со многими коллегами, в том числе самой Бируте. Наверно, именно эта противоречивость и очаровала Джейн, но… Бируте не может и не хочет представлять их вместе. Нет. Просто — нет. Ужас.       Впрочем, информация в любом случае лучше, чем её отсутствие. Многое действительно прояснилось. И, в несвойственной ей манере уйдя от основного вопроса, Фосси ответила и на него тоже. А теперь задаёт свой и очень неожиданный:       — Ты когда-нибудь отправляла записки в бутылке, Бируте?       — Не-ет… Адресата они вряд ли найдут, а писать в пустоту я не люблю.       Фосси фыркает.       — Ну, а я отправлю. У меня же есть маяк.       — Да брось, — Бируте настроена скептически, но чего только спьяну не удумаешь. Она и сама начинает чувствовать эффект виски. Утро будет… не самым приятным.       В темноте Фосси нацарапывает что-то на листке бумаги. Если кто и найдёт эту записку, прочитать её точно не удастся.       — Где крышка? У тебя?       — Нет.       — Должна быть у тебя.       — Нет, ты открывала.       Фосси шарит по песку, ничего не находит и в конце концов медленно поднимается на ноги, держа бутылку за горлышко.       — А, в жопу. Я даже ёбаное желание загадать не могу. Недостойна, что делать, — она постукивает бутылкой по ладони. — Обречена бродить в тумане… ничего нового. Ну и? Так и собираешься тут сидеть? — Бируте хмурится от её резкого тона. — На здоровье. Только изволь завтра вернуть пиджак, и желательно сначала погладить, — Фосси больше не кажется такой высокой, когда, будто сгорбившись, бредёт прочь.       Бируте ничуть не удивлена: идиллия не могла продлиться долго. Завтра Фосси будет раскаиваться в собственной откровенности, и их отношения это отнюдь не улучшит. Со вздохом она встаёт, отряхивает пиджак и накидывает себе на плечи. Надо бы вызвать такси.       Догоняя Фосси, она наступает на что-то, что вполне может быть крышкой от бутылки.