Агония

Он перевелся совсем недавно. Тощий, низкорослый и слишком громкий – его избивали в школе и за её пределами. Он давал сдачи словесно и кулаками, но всё равно возвращался домой – теснота однокомнатной квартиры, холод и нудные нотации старшего брата – с подбитой губой и синими пятнами по всему телу. Его раздражало всё: от частых избиений до шелеста утренней газеты в руках Канкри. Его характер оставлял желать лучшего, у него не было талантов, он не был привлекательным. Его зовут Каркат Вантас, ему четырнадцать лет и больше всего он ненавидит себя. Ему порой хотелось умереть. Нет, до суицида не доходило. Карката приводят в ярость конченые обмудки, прыгающие с многоэтажек, режущие себе вены, прыгающие под поезда. Потому что они слабаки. А от слабаков у него неистово чешутся кулаки и язык. Но факт остаётся фактом – Каркат порой думает о смерти. Собственной. Всерьёз. Он считает, что мысли о смерти вполне нормальное явление. Но не когда ты ребёнок. Ровесники Карката – прыщавые и угловатые выпендрёжники – обжимаются и лижутся в каждом тёмном углу. Над ними властвуют гормоны. Его эти черти, враги всех тинэйджеров, тоже не миновали, просто подъебов с их стороны он получал больше других. Конечно, утверждать, что Каркат мученик, над ним все измываются, его поимела жизнь крайне глупо, ведь случалось и хорошее: долгий месяц горячих поцелуев и объятий с Терези Пайроп и двухнедельная командировка Канкри – внезапный отдых от тошнотворных проповедей. Но всё хорошее бледнело на фоне раздутых до размеров хреновой Вселенной пиздостраданий Карката. Конечно, бывали и реальные проблемы – избиения, плохая успеваемость, частые простуды – но в основном все его страдания были с префиксом пиздо ¬– глупое нытьё о несправедливой судьбе и вечное ничегонеделанье вместо того, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Каркат это осознавал, и его ненависть к самому себе росла. Он знал, что в этом мире его жалкая шкура нужна только ему самому. А то, что произошло между ним и Терези, банальные гормоны. Но от понимания всего этого желание Карката быть кому-то нужным ни разу не становилось меньше. Быть может, есть шанс ему сбыться? – Эм, Каркат, одолжишь тетрадь с конспектами? А то я отсутствовал на прошлом уроке. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Худой, большеглазый и трусливый – звание закоренелого ботана спасало его от судьбы Карката быть избитым. Никто не смеет трогать талисмана всех самостоятельных работ, того, кого окрестили говорящим решебником. Без него класс загнется. Его услугами пользуются все, Каркат не исключение. Он нерешительный, легко поддается чужому влиянию и совершенно не умеет отказывать. Его зовут Джон Эгберт, ему четырнадцать лет, и он хочет прекратить быть вещью. – Бери. Джон не благодарит. Его благодарностью будет готовое домашнее задание. Он уже давно не говорил вслух «спасибо». И его уши тоже давно не слышали этого слова. Отец только хвалит, а двоюродная сестра восхищается. «Спасибо» для него ничего не значащий набор букв. Каркат искренне не понимает, как можно так жить. Одно дело, когда тебя избивают. Больно, но терпимо. Другое же – корпеть за письменным столом до глубокой ночи, переписывая разными почерками одно и то же по двадцать раз. Хотя с иной стороны, лучше мозоли на пальцах, нежели лицо в кашу. Каркат не испытывает раздражение по отношению к Джону, ибо тот слишком тихий и незаметный. А ещё остатки его совести просто не позволят даже голос повысить на очкастого придурка, ведь благодаря ему Каркат может вдоволь бездельничать, а не париться с уроками. Порой эти же остатки подталкивают его поблагодарить Джона по-человечески, но он игнорирует их. Зачем говорить «спасибо», если оно лживое? Ведь если так задуматься, то Каркат вовсе не благодарен Джону за услуги. Медвежьи услуги. – Прости, но я тут немного не разобрал твой почерк, – на парту положили раскрытую тетрадь. Тонкий палец уткнулся куда-то в середину листа. – Что это за слово? Джон задерживает поход в столовую. У Канкри сегодня выходной, поэтому Каркат в ущерб своему желудку свалил из дому, как только встал. Он невыносимо хотел есть, но надо потерпеть. Этот парень не даёт ему слиться в двоечники, нужно быть учтивым с ним. – Два слова. «Генетическая связь». Каркат рассматривал мозоль на указательном пальце. Оказывается, Джон левша. И его рука явно часто болит. Мозоль красная, не раз растертая до крови. А ещё у Джона трясутся руки. Почти незаметно. – Ой, Каркат, у тебя… В центре листа появилось два алых пятна. Каркат моргнул и прикоснулся к лицу. Пальцы нащупали влагу под носом. Каркат провел рукой по лицу и уставился на алые капли на ладони. – Блять. От медсестры толку никакого. Разве что два комка ваты. Она даже ничего не сказала. Просто молча всунула Каркату в руки вату и куда-то свалила, оставив его наедине с кровавыми ручьями под носом. На урок он не вернулся, предпочтя полежать на кушетке и поразмышлять над тем, какого хера у него пошла кровь. Вроде уже не жарко – чёртов конец ноября ¬– подобного не должно было быть. Возможно, проблемы с давлением или ещё какая-то хрень. Каркат не знал медицину, поэтому предпочел забить и просто полежать, не думая ни о чем. Но если единичный случай не вызвал никаких подозрений, то повторный уже начал волновать. А когда случилось и в третий раз, появилась легкая паника. Три дня подряд Каркат бегал к медсестре с кровотечением из носа. Это его не на шутку испугало. Но медсестра поспешила успокоить: организм Карката истощен частыми побоями, поэтому так реагирует. Парень успокоился и перестал нервничать. Совету медсестры меньше драться он не мог последовать, ибо не от него это зависело, но из-за кровотечений больше не переживал. К тому же, на четвертый день обошлось без крови. – Ты в порядке? Этот вопрос был слишком внезапным. Он обескуражил Карката. Потому что обычно его задает Канкри, замечая на теле брата побои. А сейчас этот вопрос задал отнюдь не конченый зануда, а очкастый придурок. Что-то явно не так. – Какое тебе нахрен дело? – Каркат попытался скрыть своё недоумение за ругательствами. – В порядке. А Джон уже успел миллион раз пожалеть о том, что решил заговорить с самым недоброжелательным парнем в классе. Не то, чтобы его волновало состояние Карката, просто почему-то в этот момент у него дико зачесался язык, и захотелось с кем-то поговорить. Джону показалось, что Эридан или Эквиус вряд ли захотят хотя бы дослушать его вопрос до конца. А прерывать разговоры девчонок он не хотел. Больше никого в классе сейчас не было. – Просто, э-э, ты к медсестре вчера ходил. И позавчера… – Серьёзно? – выгнул бровь Каркат. А Джону стало стыдно. Он покраснел, осознавая, какую тупость сморозил. Странно, что Каркат ещё не утопил его в океане ругательств. Джон хотел сказать что-то ещё, не такое тупое, чтобы исправить мнение о себе. Но в голове чёртов пустырь и перекати-поле. – Ну, просто это странно. – Не менее странно, чем то, что ты сейчас до меня доёбываешься. Прозвенел звонок и Джон умотался на своё место. Он не ожидал, что в реальности общаться намного сложнее, нежели в интернете. Роуз и Дейв наверняка бы сейчас высмеяли его. Объявили лабораторную. То ли совпадение, то ли что-то ещё, но ученикам разрешили самим делиться на пары. Каркат знал, что сейчас начнется настоящая бойня за Джона, поэтому надо было действовать быстро. Он твёрдо решил спросить, какого хера произошло на перемене. Схватить тетрадь и ручку, быстро одолеть трехметровое расстояние и как можно более невозмутимо плюхнуться рядом с обескураженным очкастым придурком. Послать Вриску с Эриданом, послушать их гневное шипение и осознать, что после школы он огребёт по полной. Но пути назад не было, против любопытства не попрёшь. – И что это было? – спросил Каркат как бы невзначай, параллельно листая учебник. Джон пожал плечами и так и не ответил до конца урока. Впервые незаметный очкастый придурок раздражал Карката. От злости он даже сам сделал лабораторную работу, ни разу не подглянув в тетрадь Джона. Как и ожидалось, после уроков Каркат вновь оказался побитым компашкой Эридана. Сидя на грязном асфальте под школой он вновь размышлял о собственной смерти. Его будто пропустили через мясорубку – каждую кость отдельно бросали в костоломку – и неудачно склеили обратно. Сейчас ему было смешно из-за своей противоречивости. Ещё вчера он переживал за своё здоровье из-за странных кровотечений из носа, а сейчас думает о том, что в принципе не против помереть. Карката по-прежнему пугает, что в четырнадцать лет он думает о таких жутких вещах. Он замерз и жутко устал. Но дома его поджидает Канкри, который со дня на день готовится разразиться масштабным словесным поносом, так что лучше как можно дольше посидеть здесь. – Тебе срочно нужно в медпункт. Сегодня странный день. Прижимая книги к груди, как самый настоящий ботан, над Каркатом склонился Джон. Он не выглядел обеспокоенным судьбой одноклассника. Об его протянутую ладонь разбивались капли. Каркат не заметил, когда начался дождь. Его тошнило. Скула адски болела, а руки не слушались. – Нахуя? Эта дура уже давно домой ушла. – Тогда и ты иди. – Нет. Сгинь. У Джона были невыносимо синие и холодные, как ебаный айсберг, глаза. Каркату хотелось выблевать. Желательно на Джона, на его грёбаные глаза. Бледная ладонь продолжала ловить холодные капли. Каркат неимоверным усилием воли заставил свою руку замахнуться и оттолкнуть Джонову. Но тонкие длинные пальцы дёрнулись и подобно капкану сомкнулись вокруг его запястья. Каркат моргнул. Его резко потянули вверх. У него перед глазами вихрем пронеслись черные мушки, а по телу прошлась волна боли. Упершись ладонями в колени, Каркат некоторое время пытался прийти в себя. И как только пришел, сразу же разразился бурным потоком брани. Джон молча сверлил его ключицу взглядом. Когда Каркат успокоился, он схватил его за шнурок от капюшона и потащил в здание школы. Отпустил только тогда, когда они остановились под дверью медпункта. Каркат настолько охренел, что даже и слова не сказал. А Джон делал всё так, словно это в порядке вещей. Охреневание Карката достигло своего пика, когда тот достал из кармана штанов, явно на размер больших, булавку и, проделав ею какие-то махинации с замком, открыл дверь в медпункт. Затем Джон усадил Карката на кушетку и пошел к шкафу с лекарствами. – Какого разъебучего хуя ты творишь? Джон стоял на носочках и пытался достать что-то с верхней полки. А когда достал, сел возле Карката и разложил медикаменты на кушетку. – С самого утра день был странным, не таким, как предыдущие, – пожал острыми плечами Джон, открыв перекись водорода. – Вот я и подумал, почему бы ему не быть таким до конца. – Ты хоть понял, блять, что сказал? Джон вновь пожал плечами. Каркат, невзирая на свои слова, прекрасно понял, о чем тот говорил. День действительно странный. Потому что за несколько часов Каркат сказал Джону больше слов, нежели за полгода, что тут проучился. И раз день общим мнением был признан странным, то можно расслабиться и позволить непривычным мыслям заполнить голову. Например, возможно ли подружиться с этим парнем? Странный день не ограничился двадцати четырьмя часами. Следующим утром Каркат подсел к Джону в столовой. Так, будто это дело привычное, будто подобное было всегда. Джон завел пустую беседу, Каркат её поддержал. Каждое слово – крошечная ступенька к дружбе. Лестница длинная, но спешка ни к чему. Времени у обоих полно. Уроки – бумажные горошины в волосах Джона, за шиворотом Карката – чат для двоих на кусочках тетради. Перемены – словесные перепалки, диалоги ни о чем, громкие монологи Карката и ботанское хихиканье Джона. Обед – игры в карты под столом, взаимное воровство сосисок и котлет. После уроков – игра «обойди Эридана и его компашку», в которой парням всегда удавалось выиграть. Жизнь Карката стала лучше. Синяки и ссадины на его теле сошли на нет, Канкри вновь свалил в командировку. А главное, что у него появился друг. Вслух Каркат этого в жизни не скажет, но в мыслях можно. И это было нереально круто! Слишком уж всё хорошо складывается. Наверняка где-то спрятался подъеб. – Офигеть! Заболеть на выходные – это надо же быть таким везунчиком! – присвистнул Джон, пытаясь нащупать рукой свои очки. Субботнее утро у него началось со звонка Карката. – Блять, умолкни! Короче, я не смогу к тебе на фильм прийти. – Ясное дело, что не сможешь! – воскликнул Джон. Каркат зашелся кашлем, который увенчался грандиозным чихом. – Слушай, у меня есть идея! – Какая? – Жди! – Эй, мудозвон, говори сей… – Джон бросил трубку, не дослушав друга. Каркат громко выругался и вновь закашлял. – Ебаный Эгберт, чтоб тебя! В квартире было очень холодно. Даже два грёбаных одеяла не грели. Окно в зоне, отведённой Каркату, продувало, поэтому парень перебрался в противоположную часть комнаты, на диван. Канкри всё равно ещё долго не будет, поэтому можно было здесь спокойно спать. Ближе к обеду раздался звонок. Каркат нехотя выбрался из-под двух одеял и, стуча зубами от холода, поплелся к входной двери. Он почему-то и не сомневался, что это был Джон. Кто бы ещё стал навещать орущего обмудка, как не чёртов очкастый ботан? Джон улыбался, глядя в пол. В руках он держал прозрачный пакет с лекарствами и едой, а его куртка блестела от снега. Как только он неловко переступил порог квартиры, его очки запотели. Возле ног Джона образовалась маленькая лужица из растаявшего грязного снега, в которую наступил Каркат. Хорошенько выругавшись и покашляв, он пошел менять носки, отправив друга на кухню. А Джону было жутко неловко. Он впервые был в гостях. Роуз и Дейв жили в других городах, а ежемесячные походы с батей к двоюродной сестре Джейд не считаются. Джон был не в своей тарелке. Он боялся сделать что-то не так, боялся разозлить Карката. И так уже пришел без приглашения! Хотя, Каркат вроде не против нежданного гостя. – И какого хуя ты забыл у меня дома? – этот вопрос можно было считать одобрением присутствия Джона. Что поделать, если проявление дружелюбия у этого парня своеобразное. – Да вот, фильм хотел посмотреть, – хихикнув, почесал затылок Джон. – Ну, а заодно и полечить тебя, бро. Каркат закатил глаза. Сейчас он выглядел слишком непривычно. Весь такой домашний – почти стёршийся знак Рака на серой, на размер большей футболке, свободные штаны и носки. Особенно привлекли внимание Джона носки. Один серый с чёрными чертиками, второй чёрный с серыми чёртиками. Они вызвали у Джона приступ умиления. Непривычно домашний Каркат определённо забавное явление! Заварив чай – Джон отыскал самую большую чашку, насыпал туда травяного чая, добавил мёд, имбирь, лимон и залил кипятком, – парни пошли выбирать фильм. Два одеяла на старом диване, три кружки с влажными чаинками на дне и пачка салфеток на кофейном столике, красный клетчатый шарф на подушке и трясущийся Каркат. Всё это жутко нравилось Джону. Что может быть лучше дружеских посиделок в такой приятной домашней обстановке? – Учти, если заразишься – меня это не ебет. Джон в ответ улыбнулся. Фильм они выбирали долго. Парни спорили, прерываясь на заваривание чая, чей фильм лучше. Джон отстаивал «Сумасшедшую езду» с Николасом Кейджом, а Каркат – свой любимый, засмотренный до дыр «Сид и Нэнси». В результате долгий спор – пять чашек чая и пачка чипсов – закончился компромиссом. Сначала фильм Джона, а потом Карката. Но в итоге получилось не так, как планировалось. Каркат отрубился на середине фильма. Джон сначала этого даже не заметил, так как на экране происходил самый эпик. Он понял, что смотрит фильм в одиночку, когда его плеча коснулась голова друга. Джон решил не будить Карката, так как батя всегда говорил, что сон – тоже лекарство. Но парень решил потом для вида пообижаться на друга. Ведь как так, взять да уснуть под такой охрененно крутой фильм с охрененно крутым актёром? Каркат не проснулся даже по окончанию «Сумасшедшей езды». Он хрипло дышал прямо в ухо Джону, неплохо так вдавив того в угол дивана. Джон честно терпел нахождение вантасовской туши на своей собственной. Но после окончания фильма он решил прекратить этот беспредел, спихнув Карката. Даже тогда тот не проснулся, лишь что-то невнятно пробормотал. Джон не на шутку испугался. Щеки Карката алыми пятнами горели на бледной, слегка желтоватой коже. Хриплое дыхание – словно ножом по барабанным перепонкам Джона. Ещё и чёртово бормотание! Весь вечер Джон бегал, словно сумасшедший по маленькой квартирке с телефоном в руках. На связи, ясное дело, батя. Какие-то таблетки, капли, травяной чай, влажные полотенца, измерение температуры. К полуночи Каркату стало легче, равно как и Джону, которой наконец смог выдохнуть спокойно. Швырнув телефон куда-то в одеяла, он уселся на пол и откинулся на руку друга. Некоторое время Джон подрывался каждый раз, когда Каркат что-то бормотал или шевелился, но вскоре забил на это и уснул. И весь следующий день парни лечились от простуды вместе. Согласно календарю зима закончилась. Вот только весна, кажется, об этом не догадывалась, так как на улице до сих пор было прилично так ниже нуля, а снежные заметы ежедневно укрывал новый слой снега. – Ты окончательно ебанулся, Эгберт, – Джон держал в руках небольшой снежный шар. – Сейчас же сраный мороз, снег не будет лепиться. – Если без перчаток, то лепится! Слепив два небольших шара, Джон положил их один на другой. По бокам у него были скрепленные скрепками спички – по две на каждую руку. Вместо глаз черная и серая пуговицы, вместо носа – чёрствый кусочек хлеба, который Джон отрыл в своём рюкзаке. Улыбка была нарисована маркером. Чёрная и зубастая, в комплекте с хлебными рожками выглядела странно-мило. Каркат – он сидел на рюкзаке и наблюдал за другом – смачно обматерил снеговика, что было принято за комплимент. Джон хихикал, потирая ладони в попытке согреть. Серые перчатки отправились в карман, руки Карката обхватили Джоновы. Горячие пальцы переплелись с ледяными под тихие смешки и неразборчивую ругань. А потом серые перчатки оказались на уже согретых руках Джона. Посиделки у кого-то из парней дома стали частью повседневности, а ночёвки на выходных – обязательным ритуалом. Канкри часто возникал по поводу постоянного отсутствия младшего брата, но после посыла нахер затыкался, недовольно сверля взглядом Карката. А вот батя Джона был рад, что у его сына появился друг. И от своего неимоверного счастья он заваливал парней своей выпечкой. Если поначалу она даже нравилась Каркату – чокнутый старший брат презирает сладости – то потом его тошнило только от одного вида пирогов. Равно как и Джона. – Не понимаю, как тебе может настолько нравиться этот конченый мудозвон? Очередной просмотр фильма с участием Николаса Кейджа. Джон сидел на диване, откинувшись на спинку. Каркат лежал у него на коленях. Джон худой и костлявый, на его ногах неудобно лежать. Но Каркат лежит. Это действие стало слишком привычным, оно стало частью посиделок перед телевизором. – Ник классный! Сам ты конченый мудозвон! Тонкие прохладные пальцы коснулись спутавшихся чёрных волос. Они невесомо прочертили волнистую линию от макушки до затылка, словно невзначай коснувшись теплой щеки. Легкие прикосновения – электрический разряд в сердце Карката. Трещина в невозмутимой роже и учащенное сердцебиение. Нить сюжета в фильме утеряна. Теперь на макушку легла ладонь. Пальцы умышленно запутались в волосах. Грёбанное сердце пыталось сломать Каркату рёбра, а его щёки адово горели. Пальцы выпутались, ладонь плавно сползла к затылку и вернулась обратно. Каркат тупо не видел, что происходило в фильме. Он, чёрт возьми, ловил кайф! От нежных прикосновений к щеке прохладных пальцев, от туевой тучи электрических разрядов, от бешеных и наверняка громких попыток сердца сломать рёбра, которые Каркат тщетно пытался прервать. Знал бы он, что точно то же испытывал и Джон. Каркат медленно вдохнул на полную грудь, пытаясь свести шевеление своего тела к минимуму. Перед глазами завихрились чёрные мушки, а вместо выдоха – хриплый сухой кашель. Каркат резко подрывается с коленей Джона. Его сгибает пополам новый приступ кашля. – Что с… – начал было Джон, но сразу же испуганно осёкся. – Господи, Каркат! – А? Знакомая влага под носом. Каркат резким движением провел тыльной стороной ладони над губой и уставился на руку. Влажное бурое пятно мрачно блестело в свете телевизора. Охнув, Джон сорвался с места и куда-то убежал. Вернулся он с мокрым платком, который положил на переносицу Карката. Уложив друга на подушки, Джон сел рядом. – Каркат, может, тебе надо к доктору? – Иди нахуй, – буркнул парень, вытерев кровь с ладони о платок. – Меня же высмеют, что я с такой ерундой иду в больницу. Джон неуверенно кивнул и уставился на экран телевизора. – А что ты подаришь мне на День рождения? Джон ел медленно. Молоко уже давно остыло, а хлопья раздулись и стали похожи на размокшие куски картонной коробки. С момента начала завтрака Джон съел пятнадцать ложек – Каркат считал. – Хер тебе, а не подарок. Джон хихикнул. Значит, Каркат обязательно подарит что-то. И это что-то, чем бы оно ни было, определённо обрадует Джона. Остался месяц, и парень не был уверен, что у него хватит терпения дождаться столь важного дня. Пока Джон помешивал ошмётки в молоке и лыбился, как конченый долбоёб, Каркат, словно загипнотизированный, пялился на зубы друга. То, что они так по-ботански торчали, его бесило. Хотелось с размаху вправить их кулаком. У Карката даже зачесалась рука. Джон вновь хихикнул. Каркат скривился. Его взгляд скользнул по глазам – мерзко-синяя радужка и чёрная точка-зрачок за дебильными толстыми квадратными линзами – и спустился к шее. – А почему ты не ешь? Каркат дёрнулся и перевел взгляд на свою миску. Хлопья были совсем нетронуты, поверхность молока покрылась противной пленкой. Каркат совершенно не хотел есть. Его удивил тот факт, что он не испытывает голода. Ведь если так подумать, то и от ужина вчера Каркат отказался… – Я не буду жрать это дерьмо, – он слишком резко отодвинул от себя миску, из-за чего пленка на молоке треснула. Каркат вновь скривился. – Но ты ведь сказал, что не против хлопьев! – Я был наивен, ожидал лучшего. Джон покачал головой. Свой завтрак он уже съел. Отодвинув пустую миску в сторону, Джон перевалился через столик и зачерпнул ложкой хлопья друга. Каркат удивлённо вскинул бровь. Джон улыбнулся и тыкнул ложкой с молочными картонными ошметками ему в губы. – Открой рот. – Иди нахуй, Эг… – Джон победно запихнул ложку в рот Карката. Тот что-то раздраженно промычал и всё же проглотил хлопья. – Хороший мальчик, – хихикнул Джон, зачерпнув из миски ещё. – Сейчас эта ебаная ложка окажется в твоей заднице! Но оказалась она во рту Карката. И ещё не раз. Джон остановился лишь тогда, когда в миске осталось лишь немного молока. С чувством выполненного долга он швырнул ложку на стол и сел обратно. Каркат угрюмо уставился на молочное пятно на скатерти и пытался понять, не вырвет ли его от переедания. А ещё, с каких это пор жалкая порция хлопьев стала такой сытной? – Нафига? Джон удивлённо уставился на Карката, чья чёлка была заколота невидимкой. – Нихуя не вижу, – раздраженно буркнул Каркат. Джон хохотнул и достал из рюкзака книги с тетрадями. Он был рад, что теперь ему есть с кем делать домашнее задание. Теперь это не было для Джона сущим адом, как раньше, ведь ему помогает Каркат. И пускай из-за болтовни они делают домашнее задание долго, зато весело. Поначалу Каркат пытался избавить друга от чрезмерной писанины методом переговоров с Вриской – негласным лидером класса, но после очередного избиения он забросил эту затею и решил помогать иначе. Пусть Каркату не нравилось делать домашнее задание для всего класса, теперь он не мог бросить Джона с горой тетрадей. Он научился подделывать почерк и стал забирать половину тетрадей у друга, за что каждый раз несколько минут его затылок буравил благодарный взгляд. А ещё Джон неоднократно говорил ему «спасибо» – слово, которое можно было записать в Красную книгу эгбертовских выражений. – По-моему, историк ебнулся, – почесал щеку Каркат. – Нахуя столько задавать? Джон кивнул, не очень-то понимая, о чем говорит его друг. Мысли парня спутались в чёртов клубок, щеки горели, а во рту скопилось слишком много слюны. А всему виной чёлка. Заколотая, мать её, чёлка. Каркат даже и не подозревал, насколько сильно своим видом выбивал из колеи Джона. Слишком бледный. На руках и шее просвечивались тонкие синие нити вен. Чертовски худой – одежда на нем висела серыми тряпками ¬– и низкий. Если поставить его рядом с Эквиусом, то даже и не подумаешь, что они одногодки. Но любого, кто скажет, что Эквиус Заххак старше, он пошлёт в самые невообразимые места. Он раздражительный, вспыльчивый, совершенно не толерантный, хочет казаться равнодушным и невозмутимым грубияном, что получается у него, мягко говоря, не очень. Он смешно морщит лоб – пытается вникнуть в суть написанного в учебнике по истории, – хмурится. Он часто так делает. Всегда злится и хмурится. Не любит улыбаться, но сейчас делает это очень часто. Он слишком многого не любит и при том делает это постоянно, из-за чего потом злится на себя. Когда он сосредоточен, то любит облизывать нижнюю губу. А ещё у него есть гигиеническая помада, которая регулярно используется. Сей факт он, ясное дело, скрывает ото всех, но Джон уже знает, где эта помада спрятана. – Эгберт, чего ты на меня уставился, словно я грёбаная картина какого-то невъебенного художника? Ойкнув, Джон поспешно отвел взгляд в сторону. Щёки невыносимо горят, а сердце в который раз отчаянно пытается сломать рёбра. Кажется, случилось. Карката охватила паника. Он в ужасе соскочил с весов и уставился в зеркало. – Слишком мало… Синяки внушающих размеров под красными от недосыпа глазами и чрезмерная бледность – всё это куда не шло, но вот маленький вес пугал Карката. Ещё больше настораживало отсутствие аппетита. Звонок в дверь. Каркат выдохнул и умылся. – Привет! Джон крепко обнял друга. Каркат поморщился от странной, не пойми, откуда взявшейся боли в теле, и обнял в ответ. Они стояли на пороге. С улицы дул холодный весенний ветер. Каркат бы замерз и в очередной раз заболел, если бы не тёплый Джон. Горячий. Весь такой костлявый и угловатый, слишком сильно сдавливающий ноющие рёбра и царапающий углами своих очков щеки. И у Карката не было сил точно так же сжать его в ответ. А ведь физически он всегда превосходил Джона… – Эй, мудозвон, сегодня мы точно посмотрим «Сида и Нэнси»! Подвинув Джона, Каркат умостился на диване. Совсем недавно Канкри снизошёл до того, чтобы купить обогреватель. Но, даже не смотря на горячие потоки воздуха, Карката трясло. Он пытался это скрыть, как бы невзначай укрывшись исхудалым пледом. Джон нервно вздохнул и решился. Дрожащими руками он схватил Карката з плечи и прижался губами к его лбу. Несколько секунд – и Джон уже на кухне. Его губы горели, равно как и щеки, ладони вспотели и жутко тряслись. Вдох. Выдох. От одного до десяти. От десяти до одного. У Карката вновь температура, ему нужен чай… Привычным жестом щёлкнуть по кнопке электрочайника и кинуть в чашку щепотку сухих мятных листьев. Пытаться успокоить бешеное сердце бесполезно. А вот отчитать себя стоит. Когда Джейд проверяет температуру таким способом, то это нормально. Её характер и родственные связи позволяют целовать Джона в лоб. А насчёт Карката… Джон пискнул и закрыл лицо ладонями. Хренов градусник лежал на кофейном столике в метре от него, но он какого-то чёрта полез пробовать губами. И теперь он не знает, как показаться на глаза Каркату. Чайник глухо клацнул. Пора возвращаться. Каркат сидел, как дебил, приложив ладонь ко лбу. Сказать, что он охренел, ничего не сказать. Думать о том, что случилось, Каркату совершенно не хотелось, поэтому он просто пялился в экран телевизора невидящим взглядом. Тему непонятной херни с поцелуем никто так и не поднял. Ни когда вошел дрожащий от волнения Джон, ни когда он сел вплотную рядом с Каркатом, ни когда взлохмаченная вантасовская голова оказалась у него на коленях. В коридоре воняет стерильностью. Стены грязного-зелёного цвета давят со всех сторон, сжимают, отнимают воздух. Сквозь мутное окно в конце коридора практически не попадает солнечный свет, а часть ламп уже давно перестали работать. Те, что ещё работают, светят противным жёлтым светом, который нещадно уродует и без того уродливых посетителей этого отвратного заведения. Каркат всё же решился пойти в больницу. – Следующий. Кабинет ещё хуже коридора. Блювотного цвета стены, увешанные старыми плакатами человеческой анатомии. Мерзко-розовые шторы колыхались, хотя окно было закрыто, и никакого ветра в кабинете быть не могло. В углу возле старого шкафа бурое пятно, и Каркат даже думать не хотел, откуда оно там взялось. А за столом сидит сухая тётка-реликт с ярко-розовыми губами и такими же когтями и перебирает какие-то бумажки. Воняет чем-то невыносимо сладким. Каркат рассказал обо всём, что его волновало. Его голос охрип, а в горле пересохло. Несколько раз он прерывался на кашель. А тётка всё это время сидела с каменным лицом. Каркат говорил и считал количество складок на её лице. – Юноша, советую обратиться к онкологу. Кабинет находится этажом ниже, – прошелестела она, выслушав и обследовав парня. Каркат поперхнулся воздухом. Он знал, с чем обычно обращаются к онкологу, и это пугало его. На ватных ногах Каркат спустился по лестнице и медленно двинул в сторону нужного кабинета. На этом этаже было много людей. Они все стояли в очередях к врачам. Кто к отоларингологу, кто к неврологу, кто к стоматологу. Каркат бы сейчас всё отдал, лишь бы стоять на месте той девушки, которая собралась лечить зубы. Уж лучше хулион пломб за один раз, нежели поход к онкологу. Ведь просто так к таким врачам не посылают… Две хреновые недели – сплошная нервотрёпка. К счастью, сегодня был последний день посещения ёбаной больницы. Домой с очередными результатами анализов и диагнозом Каркат вернулся под вечер. И сразу же ушел, потому что терпеть нотации Канкри было свыше его сил. Брат грозился наказать его, но Каркат просто забил болт на пустые запугивания. Всё равно херов проповедник вскоре опять поедет в командировку. Можно было пойти к Джону. Но Каркат не хотел. Из-за этого очкастого придурка он уже и думать забыл о том, что ему порой хотелось умереть. Какая ирония. Желания, сучьи высерки, иногда имеют свойство исполняться слишком поздно. Как говориться, что просил, то получил. Разъебучий острый лейкоз, чтоб его трижды. Херова мутация клеток, что-то там с лейкоцитами. Каркат до конца не въехал, что за чертовщина происходит в его костном мозге. Ясно одно: всё настолько хуёво, что в любой момент к нему в гости может постучаться ебаная Смерть с косой, дабы забрать его жалкую душонку. И всё было бы не так плохо, если бы были деньги. Но их, конечно же, нет. Канкри всё отдаёт в свою ебаную секту, а у самого Карката едва хватает на обед в школе. Телефон в куртке завибрировал. Каркат знал, что это сообщение от Джона. Больше никто не пишет ему. «батя свалил куда-то по делам, как насчёт фильма?» В последнее время Джон слишком долго обнимается. Мягко прижимает к себе, гладит холодными ладонями по спине, трется своей щекой о щеку Карката. А ещё тихо хихикает в ухо. Не сказать, что Каркату не нравится, но… – Что-то случилось? – Джон отстранился и заглянул ему в глаза. – Выглядишь неважно. «Я, блять, болен! У меня сраный лейкоз, и в спину мне дышит ебаная Смерть!» – А ты как бы выглядел после двухчасовой лекции поехавшего сектанта? К счастью этот обмудок опять валит со своими дружками в какую-то мутную командировку, – соврал Каркат, швырнув сторону кроссовки и куртку. – Меня твой брат иногда пугает, хе-хе, – улыбнулся Джон, подхватив друга под руку и потащив его в свою комнату. Каркат отчётливо слышал, как Джон облегчённо вздохнул. Это одновременно радовало и огорчало. Да, наконец-то душу греет осознание того, что ты кому-то нужен. Но что же будет с Джоном, узнай он о болезни? Очередной фильм с Ником Кейджом. Каркат как обычно громко критикует любые действия актёра, а Джон яро защищает своего кумира. Голова Джона лежит на плече у Карката, щекоча тому нос волосами. Рука Карката лежит на одеяле, готовая в любой момент переместиться на талию Джона. Вроде как идиллия. Вроде. – Блять! – скинув с себя голову Джона, Каркат приложил руку к носу. – Чёрт! Нет, блять, только не это! У Карката началась паника. Теперь он знал, почему у него часто течет кровь из носа. И от этого знания ему становилось страшно. Джон охнул, протянул Каркату салфетку и побежал за мокрым полотенцем. Он хотел спросить, почему на сей раз у него была такая бурная реакция на кровь из носа. Но вопрос Джон так и не задал. – Прости, я в который раз запачкал тебе одеяло, – хмыкнул Каркат, когда кровотечение остановилось. Он сидел, опёршись на стену, и смотрел невидящим взглядом на погасший экран ноутбука. Фильм давно закончился. – Да ладно тебе, ерунда, – слабо улыбнулся Джон. Он вплотную сидел возле Карката и точно так же пялился на экран. – Давай спать. Джон щёлкнул по выключателю настольной лампы, и комната мгновенно окунулась во мрак. Никто из парней даже не шевельнулся. Джон затаил дыхание, прислушиваясь к Каркату. Но тот не издавал ни звука. Дрожащей рукой Джон отыскал ладонь друга. Реакции не последовало. Каркат всё так же сидел неподвижно. Медленно и осторожно Джон прижал ладонь к своей груди, где под кожей и рёбрами колотилось сердце. Каркат вздрогнул и повернул голову к другу. В желтоватом свете фонарей с улицы он разглядел его смущение. Джон тихо выдохнул и поднес ладонь к своим губам. Каркат вспыхнул как спичка. Теплые, влажные, шершавые эгбертовские губы слишком нежно, трепетно, интимно прикасались к тыльной стороне его ладони. Отпустив руку Карката, Джон уставился на свои колени. Не выдержав, он осторожно поднял взгляд на лицо друга. Каркат смотрел в окно. Заметив на себе смущённо-взволнованный взгляд, он медленно поднёс ладонь к лицу и прижался губами к ещё влажной коже. Согласие. Джона захлестнуло. Что именно, он понять не смог. Но захлестнуло конкретно. От пят до кончиков ушей. В голове салют, в лёгких ураган. Хотелось кричать. Хотелось обниматься. Хотелось поделиться восхитительным ощущением с Каркатом. Приняв удобную позу, Джон неуверенно подался вперёд. Каркат до последнего старательно изображал заинтересованность фонарем на улице. Потом он не выдержал и неуверенно посмотрел в глаза Джона. У него были невыносимо синие и горячие, как ебаный кипяток, глаза. И плевать, что сейчас темно, Каркат это знал. Чувствовал. Равно как и непривычно нежный взгляд этих самых глаз. И он адресован только ему, Каркату. Джон замер. Их носы соприкасались. Каркат зажмурился, крепко сжав край кофты. Джон неуверенно, слегка склонив голову набок, прикоснулся к его губам. Ласково, осторожно, чувственно. Каркат расслабился и неловко прижался в ответ. Джон улыбнулся сквозь поцелуй. Надо сказать. Надо сказать. Надо сказать. Он обязан сказать! Но он не говорил. Почему-то держал в тайне, продолжая давиться кашлем и кровью из носа. Джон волновался. Каркат погуглил, почитал заумные статьи и обвешал его уши километровой лапшой. Вроде бы, версия про недостаток витаминов и ещё чего-то там прокатила. Джон более-менее успокоился. В отличие от Карката, которого изнутри выгрызла совесть за наглую ложь. Сегодня ему было очень плохо. Слишком сильно ныли кости, голова раскалывалась, а тело трясло от холода. Каркат с утра прятался под одеялом. С окна дуло, но на диван парень не хотел переходить. Он не ел со вчерашнего дня, но голода не чувствовал. Сероватая наволочка частично стала бордовой. Страх и беспокойство Джона настигли Карката после полудня. – Хватит! – он с силой сжал в руках чашку с малиновым чаем. Алую с серыми узорами. – Завтра мы идем в больницу! Глаза Джона излучали решимость, что была солью на рану Карката. Рану, что не заживет никогда. Джон всё так же стоял и сжимал в руках чашку, наверняка горячую. Его ладони и пальцы порозовели. Он смотрел Каркату в глаза, стараясь игнорировать пятнистую подушку на фоне. Его губы дрожали. Каркат хмыкнул и уставился на свои руки. На запястья, где виднелись синие, почти что цвета эгбертовских глаз, нити вен. Нет, глаза Джона ярче, синее и на них приятней смотреть. Хотя Каркат всегда ненавидел этот цвет. Ему больше по душе красный, цвет крови. Крови, которую прямо сейчас какая-то неведомая хрень в его организме окрашивает в белый. Противный белый, тошнотворный. – Джон… Тот вздрогнул и окинул Карката обеспокоенным взглядом. Его ладони сильнее – да куда уж сильнее? – сжали чашку. Каркат всё так же смотрел на свои руки и думал о белом цвете. – Я был уже. Джон застыл. Каркат криво улыбнулся, не отрывая обречённого взгляда от рук. Ему вдруг захотелось разрезать, покромсать, измельчить свои вены, чтобы увидеть кровь и убедиться, что она не белая, а врачи долбоёбы. Нож лежал на перекошенной прикроватной тумбе. Тупой, им не порежешься. Джон ждал. Каркат боролся с мыслями о мерзком белом цвете. Джон прожигал в нём дыру своей синевой. Каркат заполнил лёгкие воздухом до максимума. – Лейкемия,– выдохнул он. Что-то со звоном разбилось. И чашка здесь не при чём. – Давай устроим ночь фильмов! Они уже довольно давно не ходили школу. Каркат – ибо не видел смысла, Джон – за компанию. Батя обо всём знал, поэтому не возражал. Он гордился, что его сын настоящий друг, который не бросил своего товарища наедине с тяжелой судьбой. Хотя нет, знал батя не обо всём. Они целовались часто и долго. У Карката болел рот, ему постоянно сопутствовала одышка, а иногда – металлический привкус крови. Но он и не думал сбавлять обороты. Как и Джон. – Нахуя? Я лучше посплю, нежели буду страдать подобной фигнёй, – фыркнул Каркат, удобней укладываясь на кровати. Джон улыбнулся и поцеловал его в краешек губ. Оба парня ещё не отучились смущаться от каждого интимного прикосновения, поэтому Каркат густо покраснел и спрятал лицо в подушку. – Я согласен пересмотреть «Сида и Нэнси». Каркат живо подскочил. Он уже привык, что кости ноют при любом движении, а с недавнего времени практически всегда, даже в состоянии полной недвижимости. Каркат уже даже не морщился от боли. Отчасти из-за привычки, отчасти из-за Джона и его опечаленного взгляда. – Но после полуночи посмотрим «Медальон», – запустив фильм, сказал Джон. – Я хочу начать свой пятнадцатый День рождения с Ника Кейджа. Каркат кивнул. Его вдруг охватила жгучая боль, которая быстро прекратилась, но успела прилично напугать парня. Он нервно потер лоб и нахмурился. Джон видел этот фильм много раз, но каждый раз всё равно смотрел с предельным интересом, словно впервые, поэтому не заметил, как Каркат дёрнулся. Что ж, это к лучшему. Каркат улыбнулся. Его сердцебиение участилось. Если раньше тому причиной был Джон – да и сейчас иногда, – то сейчас иное. Каркат физически чувствовал, как его переполняет белый. С каждым днём его воображаемая алая полоска жизни белела, и это напоминало загрузку программы на компьютере. Хмыкнув, Каркат положил голову на плечо Джону. «Девяносто девять процентов». – Ух ты! – воскликнул Джон, взглянув на часы. – Уже почти полночь! Вот-вот наступит мой День рождения! Каркат улыбнулся шире. Его одолевала сонливость. Он уже и не пытался держать глаза открытыми. Парни сидели, опираясь на стену, но, несмотря на это, Каркат чувствовал ледяное дыхание на своей шее. – Заткнись, придурок. Хихикнув, Джон положил свою голову на голову Карката. – Через минуту полночь. Ты ведь приготовил мне подарок, Каркат? Ответа не последовало. Джон остался в комнате один.