Нарколепсия

      — Без изменений.       — Это что, все, мать вашу?       — А что вы от меня хотите за несколько дней? Вы его гробили несколько лет, а теперь вам нужно чудо? Не бывает чудес…       — Скажите еще хоть что-нибудь.       — Сердечная недостаточность, остановка дыхания, временно подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Параллельно ему проводится гемодиализ, займет несколько часов, но в перспективе — всю оставшуюся жизнь. Это не считая пулевых ранений, восемь швов. Хватит вам?       — Он придет в себя?       — На его месте я не сделал бы такой глупости.       — Перспективы? Они есть?       — Перспективы всегда есть. Смотря что считать перспективами. Сдохнуть — тоже вполне себе перспектива. Вы назовете мне его нормальное имя, в конце концов, или будем продолжать пользоваться этой дурацкой кличкой?       — Я был бы рад, но до особого распоряжения не имею права. Данные засекречены.       — Бросьте вы уже свои идиотские хитрости. Работать на вас он больше не будет. Физически не сможет, так что если вы надеетесь, что я его подлечу и опять отправлю в ад — идите на хуй.       — Зачем так грубо…       — А вы как хотели? Я все-таки пока еще врач, а не...       — Мне тоже видеть такое радости не доставляет.       — По вам не скажешь.       — Много вы можете по мне сказать… Короче — он жить будет?       — Будет. Но не так, как вы думаете.       — Спасибо. Большего я пока от вас не требую.       «… Эррола Чилдресса, серийного убийцы, количество жертв которого исчисляется по предварительным данным полиции, десятками, если не сотнями человек, убитого при задержании, и как сообщил нашему каналу уполномоченный…»       Экран мигнул и погас, Раст бросил пульт на стол и поднял глаза на Марти, нагруженного пакетами. Не любил детектив Харт такой взгляд у Раста, но вслух говорить ему ничего не стал, сгрузил свои покупки на диван.       — Брюки тебе вот купил, — он бросил один из пакетов Расту. — Футболки там, трусы тоже… Короче, смотри сам. Показал продавщице твой рост, и она мне подобрала. Не подойдет — можно будет вернуть. С цветом только…       Он потер залысины на лбу и мучительно покраснел. Не хватало еще, чтобы Раст заподозрил его в том, что он выбирал ему трусы под цвет глаз. Но тот кивнул, даже не заглянув в пакет.       — Спасибо, Марти. Давненько обо мне никто так не заботился. Я и забыл, как это приятно.       Марти подозрительно посмотрел на него — шутит, нет? На шутку похоже не было, лицо Раста оставалось застывшим, несмотря на улыбку. О том, что покупать вещи для Раста ему самому было приятно, точно это простое действие возвращало его на мгновение в те времена, когда у него еще была семья, он предпочел не говорить. Какое кому дело-то?       — Да ты посмотри сначала, — сварливо сказал ему Марти. — А то, может, посмотришь — и побежишь в больницу за своими старыми шмотками. С тебя же станется.       — Успею. Скажи лучше, ты в участке бываешь? Полиция уже установила приблизительное количество жертв Чилдресса?       — Ну, — Марти вытащил из пакета бутылку с пивом: день был жаркий. — Боб частным образом говорил что-то о двух сотнях или около того, подробнее не скажу.       — Есть данные, сколько из них приходятся на промежуток с девяносто пятого по две тысячи двенадцатый?       Марти сделал рукой с бутылкой неопределенное движение.       — Вряд ли это кто-то подсчитает. Зачем тебе?       — Да так, — Раст выудил из пакета темно-синюю футболку и растянул ее на коленях, задумчиво вглядываясь в рисунок на ткани. — В девяносто пятом мы ездили в «Путь света», и я стоял в шаге от нашего макаронного монстра. Смотрел, блядь, куда угодно, только не на него, а ты был в машине. Сигналил мне, потому что нам дали наводку на Леду, и нужно было закрывать дело, которое всех раздражало. Светило солнце, прямо как сегодня, был чертовски хороший вечер… Так вот я хочу знать, какую цену имеет иногда один шаг, выражаясь в человеческих жизнях. В детских жизнях.       Он вытащил очередную сигарету, зажал зубами и прикурил, выпустил уголком рта сизый дымок, глядя прямо перед собой. Марти плюхнулся в кресло там, где стоял.       — Ты вот это сейчас серьезно? — злобно спросил он. — Да твою ж мать, Раст, что у тебя с мозгами такое? Стоит оставить тебя на минуту, как ты тут же изобретаешь себе сто новых поводов для пиздеца в голове. А тебе никогда не приходило в голову, что в жизни не все поддается логике, а есть просто судьба? И та наводка на Леду, и то, что я сидел в машине, и то, что этот ёбаный газонокосильщик бородой зарос по самые гланды…       — Что такое судьба, Марти, как не оправдание собственных просчетов и нежелания платить за свои ошибки?       Их взгляды встретились, и Марти про себя крякнул. Опять он оказался не готов к тому, что Коул от безделья оседлает любимого конька с этим своим немигающим птичьим взглядом.       — Знаешь, я не буду говорить с тобой на эту тему, — решительно сказал он. — Мы взяли маньяка, серийного убийцу, и обсуждать твой возможный суицид в качестве расплаты за случайный просчет… Иди ты на хер, Коул, ясно? Вот о чем другом попиздеть — это пожалуйста. Бабы, бухло, тачки… Рано ты все-таки из больницы рванул, а я, дурак, тебе еще помог. Видать, ты все же не очухался толком. Не надо было мне тебя слушать, вот что.       Раст мотнул головой.       — Я собирался поставить точку в круговороте дерьма в моей жизни, — заявил он. — Я не собирался жить долго и счастливо. Надеялся, что встреча с Чилдрессом даст мне шанс завершить все достойно и по-человечески. Но все сразу пошло не так. У него там, в катакомбах, детские вещи были свалены, видел, наверное. Платья, сандалики, куклы эти… Пока шел, все пытался представлять себе, как он туда приводил этих детей…       Голос Раста был сухим, словно он зачитывал показания.       — Знал, что должен почувствовать ненависть или злость, как любой человек. А не чувствовал ничего. Я был пуст, точно уже умер, и просто передвигал ноги туда, куда надо.       Марти поставил бутылку на пол, возле ножки кресла.       — И что? — напряженно сказал он. — В такие минуты психика всегда делает странные кульбиты, это защитная реакция. Девяносто процентов людей на твоем месте впали бы в истерику, сто процентов вернулись бы назад за подкреплением. Я имею в виду нормальных людей.       — Вот именно, нормальных.       Лицо Марти напряглось, и Раст усмехнулся.       — Помнишь, я говорил, что за секунду до смерти на человека опускается понимание его истинной природы?       Марти неопределенно пожал плечами — он не помнил, чтобы Раст говорил такое. Хотя может и говорил когда, мало ли он херни нес? Какое отношение это имеет к Чилдрессу и его жертвам?       — Так вот если быть совсем честным, то в тот момент я понял, что больше всего хочу заглянуть за ту грань, что отделяет жизнь от смерти, понять, что такое я сам. Это меня интересовало больше, чем поимка преступника. И тогда, когда столкнулся с ним лицом к лицу, все ждал этого момента, когда почувствую это смирение, которое бывает у людей за секунду до конца…       Он не договорил, прищурился в сигаретном чаду, и Марти на секунду показалось, что напротив него сидит не живой человек, а какая-то дымка с плохо очерченными контурами, острыми скулами и провалами вместо глаз. Он тряхнул головой, и Раст снова обрел твердость в его восприятии.       Жара…       — Не почувствовал? — спросил он, чтобы не молчать. — А по мне, так нет в этом ничего удивительного, что человек хочет жить, а не быть грудой мертвых костей. Даже имея в голове такую хрень, как у тебя. Я вот кроме бешенства ничего тогда не чувствовал. Даже боли. Ну, то есть поначалу. Потом-то конечно все было.       — А страх?       В глазах Раста мелькнуло что-то похожее на темное любопытство.       — Страх был, — честно ответил Марти. — Я же тебя потерял тогда, а в этих переходах вообще заблудился. Все ждал, что поверну — и найду тебя лежащим в луже крови, и даже видел, как она пузырится в ране при каждом ударе сердца. У меня эта картина прямо стояла перед глазами, сам не знаю почему. И, в конце концов, так и вышло. Будто накликал. Какого хрена ты не орал, когда был момент? Не звал на помощь?       — Сам не знаю, — неохотно признался Раст. — Не пришло в голову. Мне показалось, что я попал в какую-то другую плоскость бытия, где нет ни других людей, ни жизни, а вместо неба черный провал в другое измерение. Странное чувство.       — Какой еще провал? Ты мне про это не говорил.       — У меня была галлюцинация, огромная вращающаяся воронка в небе. Она начиналась под куполом и уходила в бесконечность, как черная дыра, я стоял и смотрел на нее, потому и Чилдресса пропустил. О таком не говорят твои нормальные люди. Да и как это скажешь…       — Лечиться бы тебе по-хорошему,— вдруг тоскливо сказал Марти. — Сколько лет прошло с твоей работы в ОБН, а ты все никак в норму не придешь. Видения эти, глюки.       — ОБН здесь не при чем, Марти, меня же лечили в Нортшоре, — Раст решительно затушил сигарету в банку, заменявшую ему пепельницу. — И насчет истинной природы…       — Что?       — Ничего. Хорошая футболка. И логотип интересный. «Подари детям жизнь».       — Это акция от городского благотворительного фонда, — буркнул Марти.       — Я знаю.       — Я знаю, что вы меня не слышите, но говорят, какая-то часть мозга никогда не отключается и фиксирует все, что происходит вокруг. Что-то вроде бесперебойного регистратора. Я полагаю, что вам не станет хуже от того, что я полчаса посижу рядом с вами и поговорю о разных вещах, которые вы не услышите. В конце концов, быть без сознания — ваша работа, а лечить людей — моя. Давайте я сегодня скажу вам, что человек не ограничен своими физическими контурами, он простирается намного шире и дальше, чем вы можете себе вообразить, и смерть, как физическое явление, абсолютно не означает автоматическое отключение сознания от регистрации, это скорее перенос фокуса в другую точку. Мы делаем это ночью, когда видим сны, и однажды делаем это окончательно, когда картины той жизни, что мы вели, нам надоедают. Жизнь, которая была у вас, оправдывает ваше нежелание возвращаться, но беда в том, что человек не просто набор членов. Тело — это якорь для души. Пока ваше тело живо и здорово, а нашими стараниями оно сейчас относительно здорово, вы не сможете оторваться от него и уйти. Глупая двойственная ситуация — быть заложником у самого себя, полагаю, она не нравится вам так же, как и мне, но пойти вам навстречу и отпустить вас я тоже не могу. Поэтому если вы меня слышите — сделайте свой выбор сами.       — Это преподобный Биддл, он хочет с тобой поговорить.       Марти сделал непроницаемое лицо, пропуская в комнату худого старика, в котором священника выдавала только осанка и четки в руках.       — Он отец Люси Биддл, одной из жертв Чилдресса, — пояснил он Расту. — Она пропала в девяносто четвертом. Люси — из списка уже установленных жертв. И это он попросил о встрече, если что. Собирался сидеть у нас под дверью, если я откажусь.       Раст скользнул по лицу Марти подозрительным взглядом. На секунду у него действительно мелькнула мысль, что Марти таким нехитрым образом решил облегчить ему жизнь, притащив исповедника под видом гостя, но рот Марти, сжатый в нитку, эти подозрения отвел — он на самом деле был недоволен навязанным визитером. Раст встал навстречу Биддлу, одновременно оценив внешность вошедшего — терминальная стадия какой-то запущенной болезни: запавшие глаза, заострившийся подбородок, отпечаток смерти, виденный им не раз на фотографиях трупов. Старик тоже подошел поближе и остался стоять посередине комнаты, разглядывая Раста так, словно хотел запомнить его на всю жизнь.       — Мне дали ваш адрес в участке, — сказал он наконец. — Я знаю, что вы пострадали, видел вас в больнице. Много времени я у вас не отниму, обещаю, но мне очень важно поговорить с вами. Можно оставить нас вдвоем?       Он бросил просительный взгляд на Марти. Тот немного помялся, глянул исподлобья на лишенное выражения лицо Коула и неохотно кивнул.       — Пойду пиццу разогрею. Если что — я рядом.       Биддл опустился на кресло, в котором обычно сидел Марти и снова уставился на Раста. Руки его перебирали четки, крупные бусины, нанизанные на веревку, и если бы не это занятие, стало бы еще более очевидным, как дрожат у него пальцы. Молчание несколько затянулось, но Раст его нарушать не спешил. Он просто терпеливо ждал. Наконец старик разжал губы.       — Я пришел рассказать вам кое-что, — сказал он. — И попросить вас об одной услуге. Вы сейчас способны меня выслушать или мне зайти в другой раз? Скажу честно, мне не хотелось бы откладывать этот разговор, не потому что я жалею время, а потому что у меня его почти нет. Я болен, должен был умереть еще пару месяцев назад по прогнозам врачей, но вот...       Он криво и виновато улыбнулся.       — Умирающим не отказывают обычно.       — Что вы хотели мне рассказать?       — О моей девочке, — Биддл вцепился в четки двумя руками. — О том, как с ней это случилось. Священник, конечно, может поговорить о таком с богом, или с другим священником, но скажу честно, односторонний монолог не сильно облегчает душу, иногда нужно, чтобы выслушал кто-то живой, пусть даже и с отвращением. Я выбрал вас по причинам, которые вам, наверное, уже понятны. Я готов ко всему. Она у меня была единственным ребенком, ее мать умерла. Люси поздний ребенок.       Старик свел лопатки за спиной так, словно ему стало холодно или больно, но постарался держаться прямо. Раст не перебивал, слушал молча.       — Я любил жену, и если бы знал, что ребенок будет стоить ей жизни, не настаивал бы на нем. Но это дело прошлое, и я не об этом. Я был плохим отцом, мистер Коул. Сначала мешало горе, потом я с головой погрузился в работу, часто уезжал по делам. Дети растут очень быстро. Люси постоянно пропадала у подружек, там ей было веселее, а мне так даже легче, было кого обвинить в том, что она от меня совсем отдалилась. Я надеялся, что когда придет время, я смогу стать ей другом и советчиком. Думал, что успею.       Биддл беззвучно пожевал губами, щеки у него горестно обвисли.       — Когда я узнал, что она посещает другую церковь, я не справился с эмоциями. Всю жизнь я старался быть для нее примером истинной веры и воспринял ее уход в другую конфессию как предательство. Даже как плевок, так будет вернее. Вместо терпения и смирения, которые сам всегда проповедовал, велел ей убираться туда, где ей лучше, и где бог благосклонно смотрит на то, что девочка в четырнадцать лет ведет себя как взрослая — красится, слушает музыку, общается с парнями. Ударил ее. Она ушла и больше не вернулась. Моя Люси…       Его глаза наполнились слезами. Раст молча налил в стакан воды и дал ему в руку, но пришлось поддержать его пальцы, чтобы вода не расплескалась — болезнь была не преувеличением.       — Вы подавали тогда заявление в полицию? — спросил он.       — Конечно, — старик кивнул. — Но ее так и не нашли. Теперь вот только выяснилось, что она умерла.       — Что вы от меня хотите?       Биддл отстранил его руку со стаканом и прямо взглянул ему в глаза.       — Хочу, чтобы вы рассказали, как она умерла. Пусть не конкретно она, но вы знаете, как он убивал? Вы же там были, в его доме? Можете мне описать? В полиции не дают такой информации.       Взгляд Биддла обрел жесткость и даже цельность. Раст опустился на диван, достал сигарету.       — Зачем? — спокойно спросил он. — Ее это не вернет, а подробности могут быть слишком болезненны для вас, как для отца.       — Я знаю, — не менее ровно ответил Биддл. — Поймите меня правильно. Я хочу страдать. Никакая физическая боль не сравнится с моральной, физической мне мало. Осталось мне недолго, если вы об этом. Но, может быть, когда я умру и встречусь с ней, эти страдания послужит мне хотя бы небольшой надеждой на ее прощение в будущей жизни.       — Верите в жизнь после смерти?       — Верю, — Биддл снова сжал губы. — А вы нет?       — Не могу ответить ничего конкретного.       — Бросьте, — уверенно сказал Биддл. — Я умирающий, а нам дано видеть немного больше, чем простым людям. Я знаю, кто вы есть.       Раст глубоко затянулся, не обратив внимания на то, что Марти вошел и стоит в дверях с тарелкой пиццы. Биддл в это время мелко кивал головой, не то успокаивая себя, не то загоняя в транс.       — Кто?       — Вы стоите на грани, — пробормотал Биддл, наполовину прикрыв глаза. — Существуете одновременно в двух мирах и дело вашего выбора — какую точку избрать для жизни. Этот переход все время у вас перед глазами, но вы никому об этом не говорите. Реальность состоит из слоев, и если вы их не стягиваете усилием воли, мир для вас распадается. В этом мы с вами похожи.       Тарелка выскользнула из рук Марти, пицца разлетелась по полу, но ни Раст, ни Биддл не обернулись в ту сторону. Прошла долгая минута, прежде чем Раст заговорил.       — Чилдресс высматривал детей в школе, — ровно сказал он, закуривая очередную сигарету и глядя Биддлу в глаза. — Намечал себе жертву и, если она была достаточно взрослой, употреблял в качестве приманки церковные атрибуты, обещал понимание и любовь бога, прощение грехов, новую жизнь. Если жертва была слишком мала, то просто похищал ее и держал у себя или передавал своим подручным. Накачивал наркотиками, насиловал, потом использовал для оккультных оргий в качестве жертвоприношения, это почти всегда подразумевало групповой секс. Девочке завязывали глаза, надевали корону и фиксировали в специальном станке, к которому выстраивалась очередь людей в масках животных, которые поочередно совершали с ней половые акты, пока жертва не переставала подавать признаки жизни. Все это снималось на пленку и хранилось в сейфах для продажи любителям так называемого снаффа, фильмов с реальными убийствами. Девочек, предназначенных для жертвоприношения, одевали в белые платья и называли «невестами»…       Биддл слушал, закусив губу и сжав кулаки до белых костяшек. Руки у него больше не дрожали.       — Вы собираетесь отключить его от аппаратов?       — Это будет зависеть от решения моих коллег. У него нет родственников, способных принять такое решение, а один я не вправе решать такие вопросы. Но полагаю, такое решение будет принято.       — А если я скажу, что я против?       — Принесите мне решение судьи штата Техас, и я обсужу с вами этот вариант.       — Но послушайте…       — Послушайте лучше вы меня. Мы сделали для него все, что было в наших силах. Заштопали его в нескольких местах, извлекли кучу осколков, три пули, стабилизировали синусовый ритм, выгнали из его крови столько наркотиков, сколько хватило бы на пожизненное заключение четырем людям, вздумай они хранить у себя такую дозу. Что сделали вы? Принесли его в жертву статистике? Или уже отчитались его героической смертью в рапортах вышестоящему начальству, и теперь ждете очередного повышения? Он ведь неплохо на вас поработал эти четыре года, а?       — Отдел по борьбе с наркотиками не пансион благородных девиц. Жертвуя одним человеком, мы спасаем многих.       — Вы можете сказать, что его смерть оправдает беспроблемное существование абстрактных людей, каждый из которых в отдельности может абсолютно его не стоить?       — У меня стойкое ощущение, что вы меня осуждаете.       — Глупый термин. Это моя работа — приводить ваших сотрудников, работающих под прикрытием, в работоспособное состояние, не давая оценки этичности вашим действиям. За это ваше ведомство платит мне деньги. Но в данном случае я охотно вернул бы вам все потраченное, потому что вы перешли границу дозволенного.       — Это все метафизика. Скажите просто — есть шанс, что он очнется?       — Не знаю. Нарколептический сон похож на кому, глубина поражения его мозга наркотиками не определена. Возможно, он уже давно просто кусок мяса, как сотни наркоманов до него, возможно, в своих видениях он сейчас проживает другую жизнь, более радостную и наполненную хоть каким-то смыслом помимо того, что было у него здесь. Не знаю, что нужно сделать, чтобы он захотел вернуться. Я не уверен, что это будет достойной заменой тому, что есть у него сейчас.       — Я готов подождать сколько нужно.       — Энцефалограмма показывает только базовую активность мозга, отвечающую за вегетативные функции организма. Консилиум соберется в конце недели, если не случится ничего, что снимет с вас ответственность за его смерть.       — Вы меня ненавидите?       — Сейчас уже нет.       — О чем он говорил? О каком сходстве?       Марти стоял в дверях, из которых только что вышел Биддл, и напоминал ангела возмездия. Раст равнодушно посмотрел на горку собранной пиццы, которая снова возвышалась на тарелке, потом на Марти.       — У него рак мозга.       — Да плевал я на него, — взбеленился Марти. — Я хочу знать, что за бред он нес?       — Это не бред, Марти. Это некоторым образом подтверждает мою теорию.       Раст полез за очередной сигаретой, но Марти вытащил пачку у него из рук и отшвырнул в сторону, потом подтянул его к себе за рубашку на груди, как когда-то в служебной раздевалке.       — Серьезно? А может один псих накрутил мозги другому психу? Только вот никак не пойму, кто из вас спятил первым — ты или он. Ты их просто притягиваешь, этих придурков с мозгами набекрень? Или это такая игра, потому что тебе скучно жить, не ебя себе и другим мозги?       Он отпустил Раста, толкнул его от себя, тяжело дыша и гадая, чего ему хочется больше — свернуть ему жирафовую шею или спрятать в бомбоубежище и запереть там, отстреливая всех психов мира, которые вздумают подойти к нему ближе, чем на километр. Странное желание, если учесть, что Раст всегда мог сам за себя постоять, но эту мысль он додумывать не стал.       — Если допустить, что наш мир всего лишь плоскостная проекция другого мира, где кратчайшее расстояние между двумя точками — не прямая, а, скажем, куб, — Раст медленно залез в другой карман и вытащил оттуда другую пачку сигарет, — то нет ничего удивительного, что какая-то часть меня действительно может в это время находится в другом месте. Наверное, поэтому я не могу ощутить жизнь во всей полноте, как ни стараюсь. Мне придется уехать на пару дней, Марти.       Он зажал зубами сигарету и посмотрел на Марти поверх дыма.       — Только не говори, что ты собираешься найти это место, — предупредил Марти.       — У меня есть одна версия, и я хочу ее проверить.       — Раст…       — Я тебя с собой не зову.       — Еще чего! — возмутился Марти. — Ты на себя посмотри в зеркало, тебя первый же полицейский остановит с твоей-то рожей, да еще и на твоей убитой тачке, где ты поворотник так и не заменил за десять лет. А мне тебя потом по всем участкам разыскивать? Я поеду с тобой, и знаешь, только без обид, будет лучше, если ты сядешь на пассажирское сиденье и пристегнешься.       Кладбище при больнице Нортшор было небольшим, но аккуратным, ровные ряды надгробий стояли, словно солдатики на плацу. Тени от них растекались чернильными пятнами на светлой траве, вызывая неприятное ощущение дыр в земле.       — Почему сюда? — спросил Марти, растирая затекшую шею. — Может, пойдем к администрации больницы, зададим вопросы, как цивилизованные люди? Если тебя здесь лечили целых четыре месяца, должна была остаться в архиве твоя история болезни, должны остаться врачи, которые тебя помнят, и все такое. Что ты собираешься найти?       — Марти, подожди меня в машине, — сказал Раст.       — Перебьешься.       Он решительно вылез вслед за Растом, и пошел за ним по узкой дорожке, читая фамилии на каменных плитах. Это был сектор «С», умершие люди с фамилией, начинавшейся на эту букву, были захоронены здесь. Он молча двигался за Растом, думая, что цель их поездки и так была более чем бредовой, усугублять маниакальное убеждение Коула вопросами и предположениями было еще более чем глупо. А говорить здесь о чем-то постороннем не хотелось. С этими мыслями он налетел на спину Коула и остановился, осторожно выглянул из-за его спины и уставился на плиту. Окружающую реальность на секунду заволокло туманом, буквы перед глазами разъехались и собрались снова только минуту спустя.       Как и обе даты.       И имя.       — Как это… — глупо начал Марти и осекся от того, что Раст придавил его ногу ботинком — они были на кладбище не одни.       — Знали его? — неожиданно спросил чей-то голос с противоположной части дорожки.       Марти обернулся, увидел подошедшего человека и посмотрел на Раста.       — Родственник, — невозмутимо ответил тот.       — Странно. Насколько я помню, по документам никаких родственников у него не было. Тем более в Луизиане.       Человек внимательно всмотрелся в лицо Раста и почему-то усмехнулся.       — Вы ведь из Луизианы, судя по номерам? Это ваша машина стоит у входа?       Раст продолжал смотреть на надгробие, не обращая внимания на пристальный интерес незнакомца.       — Да, мы тут проездом, — ответил он. — Уже уходим.       — И что, хорошо жить в Луизиане? Семья, хорошая работа, друзья? Увлечения, хобби?       Раст промолчал.       — Нравится, — вызывающе ответил за него Марти. — Нормальных людей маловато только, но это уж как везде. Псих на психе и психом погоняет.       Человек засмеялся, обогнул их и прошел по дорожке дальше.       Темнело быстро и шоссе наматывало уже не первый километр, когда Марти понял, что его нервирует молчание Раста. С момента отъезда от больницы он не произнес ни слова. Марти подавил в себе желание развернуться прямо через сплошную, вернуться в лечебницу и вытрясти из ее обитателей правду об этой чертовщине, особенно о том, кому пришло в голову делать могилу живого человека. Но вместо этого он сунул в рот сигарету и прикурил ее, после чего покосился на Раста.       — Полегчало тебе? — не выдержал он. — Не хочешь ничего сказать? А еще лучше — вернуться?       — Не хочу, — спокойно ответил Раст. — Некоторые вещи лучше не выяснять, чтобы картина мира не дала трещину. Будем считать, что у меня был родственник-однофамилец, которому не досталось второго шанса. Мне, в отличие от него, повезло больше. Хорошая работа, друзья, увлечения. Я сделал правильный выбор, как думаешь?       Марти вздохнул. Никогда он не понимал философии Раста, а теперь уже поздно и начинать. Вместо этого он сказал:       — Тебе нравится рыбалка?       — Рыбалка?       — Да, рыбалка, — Марти свободной рукой изобразил закидывание удочки. — Такая, знаешь, обычная человеческая рыбалка, когда человек ловит рыбу. Встает солнце, камыши качаются, комары над водой гудят и…       Голос его прервался, он тяжело посмотрел на Раста.       — Знаешь, никогда не говорил тебе раньше, повода не было, и вообще мы были заняты все время то своей работой, то ссорой, то разными делами, — он развел руками, словно сожалея об этом. — Но мне всегда чертовски хотелось порыбачить с тобой на рассвете. Чтобы ты в кресле и я в кресле, а рядом у нас ведро для рыбы, из которой мы потом закажем в ближайшем ресторане суп. Рыба хорошо идет с пивом, мы и пива с тобой выпьем. И будем болтать не об убийствах, а о футболе. О жизни вообще.       — Марти…       — Нет, подожди, дай мне сказать теперь. Ты же знаешь, что я во всей этой метафизике не разбираюсь, но считаю так — настоящая у нас жизнь или там какая — неважно, если рыба клюет, и из нее варят вкусный суп? Как думаешь? А?       Раст засмеялся и ничего не ответил.