Ангел

Ему нравилась эта камера. Одна из многих. И действительно единственное место, где Вейдер чувствовал себя чуть более свободным. И более-менее собой. Он привыкнет к своей броне. Научится использовать её, отделяя себя от прочих, ставя на порядок выше. Его вид будет вызывать ужас и заставит замолчать даже самых больших болтунов в Галактике. Но это будет потом. А сейчас он просто чувствует себя потерянным мальчишкой. Спустя столько лет. Оступившимся. Ошибавшимся, хотя не было права на ошибку. Память сделалась какой-то расщелиной, куда неизбежно сваливалось абсолютно всё, забываясь. Прежняя жизнь стала представляться ему мутной, как будто он смотрел сквозь, грязное окно, но не мог дотянуться рукой, чтобы смыть эту грязь. Энакин попытался вдохнуть воздух настолько глубоко, насколько позволял аппарат. Набрал тяжёлого кислорода с железным привкусом куда-то внутрь, где было подобие лёгких, где разлагались последние остатки не только его обожжённых альвеол, но и всего человеческого. Он пытался сосредоточится на медитациях в Силе, но ситху не удавалось даже очистить разум. Попробуй почувствовать, с улыбкой говорит она. И он послушно опускает ладонь на её живот. Так осторожно и бережно, словно Падме сделана из фарфора и может сломаться от одного неловкого движения его ладоней, которые сейчас кажутся ему такими несуразно большими. Мог ли он представить тогда на Набу, что когда-нибудь, в абсолютной тишине их спальни он вдруг различит этот звук. Сердцебиение, отвечает он с мальчишеским восторгом. Энакин не спит. Хрип аппарата дыхания мешает. Места, где почти бесчувственная плоть соприкасается с протезами начинает нещадно отдаваться болью, стоит ему только попытаться дремать. Сожженная почти до костей кожа зудит под искусственной тканью доспехов. Ему не нужны сны. Вместо них, Вейдер всё чаще прибывает в каком-то полуобморочном состоянии, на грани реальности и вымысла. И только там он слышит её голос. Одновременно мягкий и твёрдый. Одновременно принадлежащий королеве и его жене, успокаивающей его всякую беспокойную ночь. «Люк. Назовём его Люк» — произносит он вместо приветствия жене, возвратившись после очередной миссии. Энакин ловит её удивлённый взгляд. — «Что? Трипио понравилось». Она смеётся. Звук смеха призрака режет слух Вейдера. «А если это будет девочка?» — Падме лукаво, но счастливо улыбается. «Лея?» — произносит он первое, что приходит в голову, находя сочетание имён довольно забавным. «Люк и Лея?» — переспрашивает она. — «Только через мой труп». Смех Падме разносится по комнате, будто сотня тонких колокольчиков звенят поочерёдно, следуя определённой мелодии. Энакин знает, что ей понравился его выбор. Какая ирония. «Что?» — смущается она, в ответ на его интерес, не ангел ли она. Тогда он и вправду верил, что да. Они самые прекрасные создания во вселенной, снова произносит какой-то мальчик, не он, тот, чья душа всё ещё где-то на Татуине, занесённая слоями песка. Энакин часто видит перед собой этот разговор, словно из окна. У него уходит много времени, чтобы всякий раз осознать, что в капсуле для медитации нет окон. Его швыряет из одних мест в другие. Он потерял счёт жизням, которые забрал. Иногда, он спрашивает себя «Хотела бы этого Падме?». Однако, всякий раз вспоминает, что её жизнь он забрал первой.