Такие, как он

      Уж кого было действительно жаль, так это мальчишку.       Он не кричал и не размахивал руками — стоял, вытянувшись в струну на обрыв, будто пыльным мешком ударенный, и всё сжимал и разжимал кулаки. Он загнанно дышал высохшим ртом, и его зрачки предобморочно исчезали в остекленевшей радужке. Он был заблудшим странником, на пути которого буря внезапно оборвала единственный над бездной верёвочный мост. Беспомощным, потерянным.       Осиротевшим дважды.       На вершинах Мёбоку грохотали водопады, жестокие обвалы будили подтопленные долины. Её бесчисленные пруды исходили крупной рябью, в иглах вековых криптомерий кричали снежные вьюрки; вся древняя гора полнилась свистом, щёлканьем, звериным пением, и ничто не могло заставить её утихнуть.       Цунаде не раз наблюдала воочию, как рушатся чужие миры, но ни один из них не отступал в небытие так звонко, яростно и прекрасно, как мир Узумаки Наруто.       — Да вы же... врёте, — слова подбирались долго. — Всё вы врёте!       Она даже не смогла покачать чугунной головой, только опустила руки, судорожно скомкала лён бриджей под столом, следя, как обрисовывают морщины костяшки пергаментных, в одночасье постаревших пальцев. Сцепила их замком на колене, качнулась вперёд, баюкая огромную, непомерную тяжесть, что закатилась в сердце, разорвав его в лохмотья, разбухнув плавленым металлом доисторической пытки. Этой чёрной отравы в ней было настолько много, что Пятая боялась лишний раз шевельнуться, чтобы ненароком не выпустить её наружу, не взвыть, теряя остатки себя, вот и сидела недвижимо, усмиряла первый приступ мнимым покоем.       — Бабуля Цунаде, — мальчишка ещё стоял перед ней, не зная, к какому из непроницаемо-траурных лиц ему разрешено обратиться, — хотя бы вы! Скажите, что это неправда, ну же!       Цунаде подумалось было, что с момента, как пришли вести с горы Мёбоку, — она приняла их, как отчёт о выполнении рядовой миссии — она успела истлеть до основания. Она смотрела на замершего Фукасаку, прикидывая, могло ли ей такое послышаться, и, осмысленно кивая жабьему мудрецу, решила, что не могло. Невозмутимо обернулась к Шизуне — та сразу отозвалась, склонилась к ней, ничем себя не выдав, только руки заломила — и попросила послать за Наруто. Что именно она говорила, Пятая не соображала, да и отклика не дождалась, когда вьюрковыми трелями заложило уши. Старик Фукасаку что-то бормотал, немо шевелились его челюсти и склизкий язык, и посреди оглохшего кабинета он походил на тряпичную куклу, разыгрывавшую жуткий неуместный спектакль.       Цунаде ждала целую вечность. За окном кочегарился душный летний день, в остывшей пиале всплывали кверху размякшие чаинки. Алые чернила с зависшей в воздухе кисти растекались по листу бумаги, просачивались сквозь всю стопку. Невесть откуда взявшийся Какаши деликатно касался её плеча, спрашивал о какой-то ерунде, — она так и не поняла. В воздухе тошнотворно пахло рыбой и гарью: это её почтенный гость, сбросив плащ, явил присутствующим три ряда цифр, выжженных знакомой кривописью на пупырчатой жабьей спине...       А мальчишке нужно было хоть что-нибудь ответить. Собравшись, Пятая вместо невнятного хрипа услышала собственное звучание, а звучала она на удивление уверенно, полновесно. Как обычно. Как Хокаге.       — Это правда, Наруто.       Что Узумаки делал дальше, прошло мимо неё — всколыхнувшаяся тяжесть отдавалась резью под ложечкой и горечью в слюне. Мальчишка кричал — ей и на неё — и не мог докричаться. Мальчишка топал ногами, скалился и никак не мог успокоиться. На его неистовство наслаивались бесполезные увещевания Какаши, и эта дисгармония свела бы Цунаде с ума, если бы Хатаке не гаркнул, ухватив зарвавшегося подопечного за рукав куртки:       — Наруто, не смей!       — Пустите меня! — дёрнулся тот.       Скрип распахнутой двери заставил принцессу Слизней встать — медлительно, с усилием подтянуться, облокачиваясь на столешницу.       — Не надо, Какаши, — косо улыбнулась она. — Пусть идёт.       Всё издевательски мешалось, кружилось — чаинки, чернила, цифры — и безвозвратно пропадало в сосновых горнах Мёбоку.

***

      Мальчишку не надо было искать — он нашёлся сам.       Цунаде заметила его сгорбленную фигуру, едва достигнув тупика широкой аллеи, озарённой ввечеру голубым, — где же он мог быть, если не здесь, ведь другим концом эта треклятая дорога уходила к воротам Конохи, от которых начинались все их беды. В глухом углу было темно и безлюдно, в зарослях лягушачьего ситника одиноко стояла скамейка, а под купол ржавого фонаря всё набивались, бесцельно мельтеша, мошки.       Наруто сидел, подогнув под себя одну босую ногу, уперевшись локтями в колени и повесив голову, и выдавала его только мелкая дрожь в плечах. В низко опущенной руке его таяли на двух деревянных палочках неразломленные льдинки цветного мороженого, таяли прямо в песок, уже окроплённый солью с его ресниц. Тяжесть в Пятой стала ещё гуще, непрогляднее: теперь она будто носила в себе полную до краёв кадку с дёгтем, кое-как старалась удержать её ровнёхонько, иначе плеснёт — и не отмыться, не отскрестись. С этой дороги для её товарища начинались и призвание, и отшельничество: Джирайя уходил сам, Джирайя уводил других. И мальчишку этого когда-то увёл, вернул, снова увёл, чтобы в конечном счёте оставить одного и уйти глубоко под воду, на холсты гравюр и трёхстишия преданий.       Цунаде осторожно опустилась рядом, совсем безмятежная, провела ладонью по его горячему лохматому затылку; Наруто чуть не подпрыгнул, сбрасывая чужую руку, стыдливо утёрся подолом футболки.       — Вы, — безлико брякнул он. — Это всё вы.       — Да, — просто согласилась Пятая. — Это всё я.       — Да вы хоть знаете, — заговорил он, поворачивая к ней мокрое, исполосованное красным лицо, — чем он для меня был? Вы могли хотя бы подумать, прежде чем...       Мальчишка осёкся, снова зашёлся длинным всхлипом, только липких пальцев на палочке так и не разжал. Начни он рассказывать о Джирайе — нет, не так, о своём Джирайе-сенсее, о Жабьем отшельнике — до утра бы не уложился. Цунаде и сама догадывалась об их исключительной, почти нерасторжимой связи, пусть и не знала всех подробностей: как-никак, в Танзаку за ней Джирайя явился уже с сорванцом, забавным громким ребёнком. Эти двое были не просто настроены на один лад — один упорно шёл по стопам другого с разницей в сорок лет.       Она понятия не имела, как они встретились и чем до того момента занимался Джирайя. Может, бродил по своим до одури любимым горам и наслаждался преимуществами отшельничества, может, трудился над сомнительными литературными опусами, а может, всё и сразу, одно было ясно наверняка: после этого столкновения его жизнь, свет давнего пророчества в которой успел померкнуть, махнула с ног на голову. Неизвестно, что именно почудилось Жабьему саннину в маленьком Наруто: воскресал собирательный образ главного героя его бесполезного приключенческого романа, проступали черты почившего Минато, брезжило чаяние пережить вместе с пареньком что-то особенное или же бес, опередив седину, ударил ему в ребро — так или иначе, протянутую детскую ладонь он надёжно взял в свою и больше не выпускал.       Их общий путь пролегал по рекам и горным кручам, был увенчан кувшинками и водокрасом, на его исходе они стали смотреться друг в дружку, как в зеркала ускользающего сквозь пальцы времени. Джирайя почти не менялся, тогда как Наруто тянулся вверх, загорело дубел лицом, наливался молодой мускулистой силой, и Жабий саннин безжалостно истязал это тело, изучая грани его возможностей. Терпи, Наруто, терпи, тянулись бесконечные посылы через все их тренировки, бои и странствия, твои стремления — мои стремления, и твои поражения — тоже все без остатка мои. Это должно было остаться с мальчишкой навсегда: сбивающие с ног объятия наставника, его хриплый раскатистый хохот, дурацкие привычки и перегар по утрам, пинки и подзатыльники, изнуряющие падения носом в пыль и поданная рука. Так продолжалось и после возвращения в Коноху: сколько раз Цунаде наблюдала, как Наруто увязывался за саннином, приставал и вис на нём, на закате они не спешили покидать площадку, и Джирайя устраивался с ним в траве под кедром за усталыми блаженными разговорами, спиной к спине, как с сыном, которого у него никогда не было.       И мальчишка, разомлев, засыпал, позабыв о тающем в руках цветном мороженом на палочках, что они разламывали пополам.       — Я знаю, — тихо произнесла Цунаде.       — И всё равно отправили его туда! — зло огрызнулся Наруто. — Вы ровным счётом ничего для него не сделали!..       Цунаде отвернулась: спорить с мальчишкой не было смысла — слишком мал, чтобы судить. Смысла не было и в спорах с Джирайей: он всегда делал, что заблагорассудится, потому она и дала слабину. Дух странствий кружил его в вихре нескончаемых перемен, манил в дали, недоступные даже воображению, — за одно это обстоятельство впору было его ненавидеть. «Ты нужен мне здесь, в Конохе, — настаивала Цунаде, предугадывая: настанет день — он своего добьётся. — Останься, оглянись, дурень, чтоб тебя!»       Джирайя слушал и не узнавал твёрдую и уравновешенную госпожу Пятую, переставал балагурить, наливал ей ещё и побольше и снова разъяснял, почему он не может остаться. В алкогольном бреду принцессе Слизней казалось, что он мелет сущую чепуху: о каких-то предсказаниях, о будущем и о том, что обязательно уйдёт вновь.       Конечно, уж ему-то с высоты горы Мёбоку было виднее.       Когда он возвращался, от него снова не было спасу. Заросший, измотанный, но довольный, воспетый своими жабами, он приходил с покаянием к порогу своей единственной химэ — и приём встречал соответствующий. Они боролись всерьёз, разукрашивая друг друга кровоподтёками и вслушиваясь в костный хруст, как во времена троицы, боролись далеко за Конохой, давали волю гневу, а продолжали совсем по-иному, опрокидываясь на татами, неистовые что в бою, что на ложе. Иногда Джирайя не мог дотерпеть и опрокидывал её прямо на стол, в неубранную утварь, в брызги сливового вина; его было слишком много, он был тяжёлый, жаркий, раздавливал и заполнял, а после Цунаде оставалось высоко, под самый подбородок, застёгивать косодэ на шее в следах его укусов.       И что только она ни делала, все её доводы были неубедительны, все ставки Легендарной неудачницы — заведомо провальны. Цунаде знала, что понимание произошедшего придёт потом. Она отправится к себе и там, за закрытыми дверями, произойдёт страшное: рыдания в надрыв, дёготь, растёкшийся и въевшийся во всё, что только можно, полумесяцы ногтей на ладонях, дни длиною в столетия и жажда, которую ничем не запьёшь. Её захлестнёт бесконечная временная петля, один и тот же многократно повторяющийся сон: аллея, ввечеру подсвеченная голубым, мошки, набившиеся под фонарь, и Джирайя, легкомысленно повторяющий: «Ну, принцесса, мне пора». Пятая будет беспрекословно кивать, глотая ком, мять лён бриджей влажными ладонями, а он — уходить. Где-то посреди Амегакуре его пронзит насквозь с десяток копий, он будет стоять на коленях, пойдёт горлом кровь; а в другой раз Цунаде только рассмеётся ему в лицо у ворот Конохи и скажет: «Ты остаёшься». Отшельник удивлённо моргнёт, и госпожа Хокаге повторит — таким тоном, что он не посмеет возразить.       «Ты остаёшься. Это приказ».       Цунаде отвернулась, машинально прикрывая ладонью глаза. Наруто всё ещё мелко трясся, мороженое окончательно растаяло, бесформенно осело на песок. Чернота из неё начала понемногу выплёскиваться — не ударом, не взрывом, а мягко, как из переполненного сосуда, который кто-то легонько качнул, тёплыми слезами.       — Пройдёт, Наруто, — прошептала она, глядя вверх, в комариное мельтешение, — перемелется...       Жизнь учила её искать замены, идти по следу покинувших этот мир, недаром и сам Джирайя видел свет в новых поколениях. Но малоизвестный клан с красными стрелами на щеках, потомки которого страдали редким недугом и впрямь болезненно плакали кровью, давно иссяк, искать сходства было негде — ни внешнего, ни по нутру.       — Вы не понимаете, бабуля Цунаде, — затихая, произнёс Наруто. — Таких, как он, больше нет.       И тогда Пятая решительно огладила спину мальчишки, торчащие лопатки-топорики — ближе, Джирайя, яснее! — и притянула к себе.       — Есть.