Ожившая карта

— Четыре месяца? — Гарри впервые взглянул на Кайла с интересом. — О чем ты? Драко рассказал тебе о Карте за несколько дней до ареста, — он резко перешел на «ты» и расправил плечи. — Это твои слова, Кайл Маклин. Потрудись объясниться. — Я… да, — Кайл опешил от его выпада. — Но, мистер Поттер, разве это имеет значение? Это же мелочь, я просто вспомнил… — Что? Что ты вспомнил? — встрепенулась Джинни. Она всем телом подалась вперед, словно взявшая след гончая. Малфой тревожно на нее покосился. Уж она-то не упустит шанс его разоблачить. Но что за чушь им скормит Маклин? Он специально это затеял? — Ничего такого, мы всего лишь обсуждали... Драко и раньше упоминал о Карте. Мы могли бы уже тогда, месяца за четыре до ареста... — сбивчиво пояснил Кайл. — Понимаете? Или за полгода. Кхм, Драко? Ты жаловался, что не можешь ее прочесть. Помнишь? Ты поэтому пошел в Министерство? Он вопросительно посмотрел на Драко, но тот, взирая на него исподлобья, не снизошел до ответа. Тогда Кайл неуверенно обратился Гарри:  — Я сгоряча ляпнул, простите. Все это… неточно, и если я упомянул… нет, правда, я не вру, зачем мне? Да разве это имеет какое-то значение? Смысл его нестройной речи не сразу дошел до Драко. Но когда он осознал, что выболтал Кайл, то прямо-таки окаменел. Четыре месяца? Полгода? Драко сообщил ему о карте Эдинбурга мимоходом, незадолго до визита к Чжану. Полгода назад у него на руках была совершенно другая карта. Он тогда крепко сосредоточился на Глазго, ненавистном Глазго, желая разгадать эту непосильную, как ему казалось, загадку. Но разве мог он проговориться Кайлу? Поступить столь беспечно? Драко изо всех сил напряг голову. Он получил Карту Глазго от Альбера около десяти месяцев назад. Он был безупречно осторожен. Альбер доходчиво объяснил ему, что незачем распространяться об их совместном предприятии. И Драко честно следовал его завету, вплоть до того, как ему стерли память. Возможно ли, что он обмолвился о Карте Маклину? Воспоминания у Драко все еще путались. Альбер вернул их, но он не мог восстановить каждую крохотную деталь. Что-то все равно ускользало. Но… проболтаться Кайлу? Драко стиснул зубы. Проклятье, он оказался настолько идиотом? Он спрятал заметно подрагивающие руки за спиной и почему-то во все глаза уставился на Уизли. Его непримиримый обвинитель. Пронырливая рыжая девка, с виду такая хорошенькая и такая безобидная. Чертова стерва. Опершись локтями о кипу прессы на журнальном столике, она уселась в уже облюбованное ранее кресло и уткнулась хмурым взглядом в стену. Драко с сомнением на нее покосился. Неужели она не поняла, что напала на след? Вот только это не было хорошей новостью. К черту Джиневру. Гарри. Но Гарри-то знал! Знал все факты до последней крупицы. Сопоставить месяца — ему это расплюнуть. Драко прошиб озноб. О, проклятье. У него не дрогнул ни один мускул, когда он медленно повернул голову в сторону Гарри, и увидел, как его невероятно зеленые, так часто смеющиеся, глаза смотрят теперь холодно и цепко. — Что за город был изображен на Карте? — с обманчивым спокойствием обратился Гарри к Кайлу, разом подтверждая все худшие опасения Драко. Кайл замялся. Это вкрадчивое давление пугало, гораздо больше, чем если бы Гарри вспылил. Из комнаты словно выкачали воздух. У Драко в горле встал ком, да такой, что внутри все горело от нехватки кислорода, а висках застучало, как на гигантской наковальне. Вот дерьмо. Он понял. Гарри все-все, черт бы их всех побрал, понял. За несколько месяцев до ареста Драко мог рассказать Кайлу только об одной Карте. Карте, о которой он якобы ничего не знал и не имел к ней никакого отношения. И если Кайл вознамерится держаться своих слов, если не заставить его заткнуться… — Город? На карте? Я не… — недоуменно повторил Кайл, теряясь под его напором. — Маклин, это был Эдинбург? — сжав кулаки, Гарри навис над ним, как натянутая стрела, и на его руках отчетливо проступили вены. — Или чертов Глазго? Отвечай! Пораженно вздохнула Джинни, из-под ее рук выскользнуло несколько журналов. Они упали на ковер, прямо ей под ноги, но она не обратила на это внимание, во все глаза глядя на мрачнеющего с каждой секундой Гарри. — Шотландия, это была Шотландия, — забормотал Кайл, испуганно потирая лоб, как если бы надеялся, что это поможет вспомнить. — Я не знаю, м-ми… мистер Поттер, не знаю. Драко грузно опустился на подоконник у окна, едва не сорвав с петель жаккардовые шторы. Его обуяла даже и не паника, но что-то бесконечно отупляющее, и он не пытался возражать или защищаться. «Это же мелочь? Это ничего не доказывает?» — всполошено билось в его черепной коробке. И когда сквозь пелену ступора раздался лишенный каких-либо эмоций голос Гарри, Драко поначалу даже решил, что зря нагнетает, ничего плохого не произошло. — Спасибо, Кайл. Тебе пора, — сказал Гарри, указав на камин. Гораздо резче, нежели требовал этикет. Драко смотрел, как Кайл, словно завороженный, без лишних слов послушно зачерпнул горсть Летучего пороха. Весь вид его свидетельствовал, что ему не по себе. Щеки залила краска, на виске блестела капелька пота, а всегда аккуратная, наглухо застегнутая мантия неряшливо сбилась на левое плечо. Он не попытался ее одернуть. Драко хмыкнул. Вот слабак, да что такого ужасного в Гарри Поттере, что бедолага обмер от одного только его голоса? Драко не понимал таких людей, он с Поттером всегда держался на равных. В его упертом гриффиндорце не было ничего страшного, на самом-то деле. В глазах неприятно защипало. Если уж на то пошло, это Гарри в Хогвартсе предпочитал обходить его стороной. Но это неважно, совсем неважно, теперь у них все иначе. Они по одну сторону баррикад. Вместе. Драко прикрыл глаза, потому что в них, казалось, насыпали песок, и он решительно не понимал, откуда это, и опасался, что из-за этой странной реакции — наверное, аллергия — кто-нибудь подумает, что у него выступили слезы, прямо как у перепуганного ребенка. Чертовски неловкая ситуация. — До свидания, — деревянным голосом проговорил Кайл, переступая через каминную решетку. «Одним меньше», — с силой потирая веки тыльной стороной ладони, подумал Драко. Он понадеялся, что за Кайлом последует и Джинни. Пусть они проваливают, оставят их наконец вдвоем. Но тут комнату осветила вспышка, и он спешно отнял напряженную кисть от лица. Стоя в камине, Кайл назвал свой адрес, но запнулся на последнем слоге. — Обливиэйт! — донеслось ему в спину, как только он разжал пальцы, посыпая угли Летучим порохом. Подхваченный буйным пламенем, он исчез из комнаты с уже совершенно пустым, остекленевшим взором. Гарри опустил палочку. На его губах застыла какая-то болезненная улыбка. — Объяснишь? Драко? Всего два слова прорезали гостиную. И сколько бы Малфой ни задавал себе вопрос, день за днем, едва ли не с мазохизмом — быть может, Гарри знает? все знает, но молчит? — это оказалось совершенной чепухой. Гарри не знал. И лучше бы на Драко с оглушительным треском обрушилась кровля, потому что он абсолютно не представлял, что теперь делать и как доказать, что в словах Кайла нет смысла. — Я не знаю, что сказать. Дышать ровно по-прежнему не получалось. Тело сковала судорога. Губы были непослушные и сухие. Драко мог бы что-то соврать, как-то выкрутиться… ох, ну, сделать хоть что-нибудь полезное! Но нет же, он, как полный бездарь, застыл посреди комнаты, без всякого замысла, а в висках гудело все громче. «Слова Кайла ничего не доказывают. Слова Кайла ничего не доказывают. Слова Кайла ничего не доказывают. Слова Кайла ничего не…» Он абсурдно близко придвинулся к Гарри, прекрасно понимая, что инстинкт самосохранения ведет его совсем не тем путем. Мысли разбегались, но он помнил, что ему следует соблюдать простые правила, и тогда все непременно наладится. Стоять на своем, не быть многословным и, покуда он уязвим, не смотреть Гарри в глаза, ни в коем случае, даже если это вызовет подозрение. Маленьким успехом оказалось уже то, что Гарри его не остановил и не отвернулся. Он явно собирался что-то сказать — уголок его губ скривился. Возможно, это было обвинение, но Драко предупредительно — мягко, очень мягко — притянул его к себе, накрывая влажными от волнения ладонями его крепкие руки и подныривая пальцами под закатанные рукава рубашки. Если бы он мог видеть себя со стороны, то поразился бы, сколь размеренно выглядели его движения, потому что внутри он чувствовал себя загнанным, беспомощным и больным. Вдохнув полной грудью, Драко подался вперед и, упреждая всякое сопротивление, испытующе, жестко, едва ли не принуждая, поцеловал наверняка озадаченного таким рвением Гарри. Его Гарри. Он наслаждался им, как в последний раз, в мелочах. Вкусом губ и ароматом волос, и всей его аурой, впитывая и запоминая энергию, что от него исходит. Наверное, это был самый напряженный поцелуй в жизни Драко, потому что за его плечами разрасталась настоящая катастрофа, а губы немели и не слушались. И он даже не дрогнул, не отстранился, единовременно ощутив вдруг характерную назойливую резь в затылке, странную вспышку наслаждения и… приближающееся это. О да, этого стоило ожидать. Гарри нарушил смехотворное в данной ситуации обещание не прибегать к легилименции. Широко раскрыв от ужаса глаза, понимая, что теперь его уж точно ничего не спасет, Драко замер как истукан, не пытаясь противиться. Заслужил. Он только жадно, обиженно, любовно рассматривал Поттера. Его темные ресницы, брови, крылья носа, скулы и тень, которую на него отбрасывал — блядь, как символично, — и по абсурдной, загадочной причине не хотел, не хотел, не хотел останавливаться. И, конечно, лишь усугублял этим свое положение, не в силах бороться с атакой и закрыть сознание. Разорвать эту странную ментальную связь было решительно невозможно. Драко чувствовал, знал, что наверняка отключится, сдохнет в ту же секунду, если это произойдет. И даже если эта непоколебимая уверенность была всего лишь симптомом единения их волшебства, ему было плевать. Он не нашел в себе силы отвернуться даже когда на смену слепым эмоциям пришли, черт бы их побрал, образы. Его воспоминания. И, конечно, Гарри все видел. Десятки кошмарных, выразительных деталей. Вот Драко принимает из рук Альбера Карту. А вот он, много позже, сидит над ней в попытках подобрать нужное заклятие. И далее — неоправданно жестокий план, жертвы в Глазго, провалы в памяти, визит в Министерство… Тюрьма и портал, без утайки — разговор с Альбером, убийство Криви, попытки уйти от обвинения и нервные метания по мэнору. Занавешенные шторы в спальне, жалость к себе, ссоры с матерью и требования оставить его наконец в покое. Завороженный собственной жизнью, проносящейся как маггловское кино на перемотке, Драко не сразу заметил, когда что-то пошло иначе. То ли связь между ними бесконтрольно ширилась, то ли Гарри за годы практики так и не стал профессиональным окклюментом. Но Драко с удивлением обнаружил… Он даже и не сразу понял, что это. Его, словно волной, захлестнули чужие воспоминания. Яркие, хаотичные картинки теснили друг друга, били наотмашь, и он часто заморгал, чтобы прогнать наваждение. Гарри что-то настойчиво втолковывает Чжану, и в руках его совершенно точно зажата карта Глазго, целехонькая, еще не порванная Альбером. «Га-а-арри, я ничего не знаю», — протяжно шепчет Деннис Криви, лихорадочно цепляясь за голые плечи Поттера. «Недолго вам осталось! Передавайте от меня привет министру!» — Гарри за решеткой, и пожилой мужчина — на мантии значок главного аврора — с перекошенным от гнева лицом спешит к выходу, не отвечая. Гарри сидит за пустым столом, рассматривает помятую цветную фотографию. На снимке он, лет четырнадцати, неловко переминается с ноги на ногу в компании двух улыбчивых мальчишек с одинаковыми пепельными шевелюрами. Братья Криви. Нахмурившись, Гарри откладывает фотографию и прячет лицо в ладонях. «Да что же вы задумали?» — строго спрашивает Гермиона Грейнджер, обращаясь к Гарри, Рону и Аманде. На стене висит знакомая маггловская картина. Определенно, это кабинет аврора Поттера. Все закончилось также внезапно, как и началось. Вынырнув из головокружительного потока, Драко обнаружил себя на полу, в жалком метре от разожженного камина, но при этом совершенно закоченевшим, согнувшимся пополам от спазма в легких и с учащенным, подобно спятившему секундомеру, сердцебиением. Ноги были ватными, голова тяжелой, а перед носом скакали темно-серые кляксы. Он дышал ртом, глубоко, сипло, и никак не мог прийти в себя, а рядом, сбоку, раздавалось такое же быстрое, сбитое дыхание. Гарри. Драко никак не мог сосредоточить на нем взгляд. Единственная контрастная точка, которую он различал посреди злосчастной серой пелены, яркий как никогда камин, навязчиво алел поблизости, притягивая замутневший взор. — Прости, — отлично понимая, что Гарри его никогда и ни за что не простит, прохрипел в пустоту Драко. Он поморщился от неприятного колющего ощущения в груди. Вот и все. Закончились их беззаботные месяцы. Драко знал, что им когда-нибудь придет конец, но чтобы так быстро… — Сукин сын, — добавил он затравлено, когда жжение внутри немного поутихло. — Поттер, я так и знал, что ты в этом замешан. Раздался шорох. Вероятно, Гарри попытался встать. Драко понял, что ему тоже изрядно досталось. Он почувствовал вину вкупе с каким-то нервическим удовлетворением, но так и не понял, чего в нем больше. — Драко, это ты их... убил? — «Гарри, живой. Такой же, как он, едва говорит». — Ты в своем уме? Твою мать, Малфой, да что ты за… — Мерзавец, — перебил его Драко. — Ты тоже мерзавец, Гарри. Он закашлялся. Алая точка перед глазами расплывалась, стала совсем уж яркой, и слепила, как десятки солнц. «Конец, это конец», — крутилась в мозгу отупляющая мысль. Было невыносимо плохо. — Гарри. Гарри, — слабо, нараспев произнес Драко и поразился, сколь нездорово это прозвучало. — Простишь меня, Гарри? Безотчетно уставившись на полыхающий, трескучий камин, Драко вдруг подумал, что это его единственный и закономерный выход. Ответа он не получил. Значит, приговор. Но он хочет жить. Хочет жить, и поэтому ни за что здесь не останется. Бежать. Рывком оторвав непослушное тело от пола, преодолевая ставшую вдруг ненормально сильной гравитацию, он, будто умалишенный, шарахнулся в камин и, наугад зачерпнув из оказавшегося прямо под носом сосуда пригоршню пороха, взмолился, чтобы его не остановили. Ни Гарри, ни находящаяся где-то поблизости Уизли. Ступив в зеленое пламя, он даже не назвал адрес, помня о преследовании, но понадеялся, что рано или поздно его все же выкинет в один из бесхозных каминов Соединенного Королевства. Куда угодно, лишь бы за многие, многие километры от Годриковой Впадины. Затем он аппарирует. И еще раз, и еще, пока не затеряется где-нибудь на другом конце земли, спасаясь от своей вконец загубленной, никчемной жизни.