Проигравшие

Глухой стук удара мяча о пол удивляет его, а руки замирают в позиции для приема, который просто… не случился. Он в шоке оборачивается и чуть ли не с любопытством наблюдает за мячом, откатывающимся к стене так до боли медленно. Свисток остро раздается над площадкой, но едва ли достигает его ушей; радостные возгласы Карасуно кажутся далекими, практически недостижимыми, несмотря на то, что их команда лишь по другую сторону сетки. Ойкава почти их не слышит. Слышит он лишь собственное бешеное сердцебиение и эхо удара мяча об его кожу; этот звук настолько неправильный, что он чувствует себя дурно. Подняв голову и встретившись взглядом с Тобио, он внезапно все осознает — понимает, что это конец. Игра окончена. Он медленно переводит взгляд на табло — на большие жирные цифры, разница между которыми столь мала. Столь мала, но столь нереально огромна. Какую же большую разницу могут принести лишь эти два очка. Он снова смотрит на Тобио, который стоит по другую сторону сетки и смотрит на него безо всякой издевки или триумфа во взгляде. Ойкаве хочется закричать, когда Кагеяма протягивает руку, чтобы выказать уважение; руку, обладатель которой прошел такой долгий путь со средней школы. Ладонь Тобио практически сравнялась с его собственной, но почему-то кажется даже больше. Крепче. Он не хочет жать ее. Он не хочет, чтобы Тобио понял, как сильно дрожит его рука, не хочет, чтобы он знал, каким разбитым и подавленным он себя чувствует. Но ладонь Кагеямы чуть согревает его холодную кожу, и длинные пальцы крепко зажимают его руку. Он хочет сломать их. Вот только его хватка слишком слаба, он чувствует себя совсем обессилевшим. Тобио ничего не говорит вслух, но вот взгляд его подводит — его глаза всегда делали все таким очевидным и выдавали его с головой… Он всегда был для него открытой книгой. Предсказуемым. Но на этот раз Ойкаве хочется притвориться, что он ничего не замечает. Построение заканчивается моментально, но они задерживаются, чтобы низко поклониться зрителям: людям, которые пришли, чтобы поддержать их, людям, которых он подвел. Он не может заставить себя посмотреть им в глаза. Он до ужаса боится увидеть разочарованные взгляды. От аплодисментов с трибун в его горле встает ком, что-то в животе сжимается, а глаза горят, но он не позволяет слезам показаться снаружи. Овации словно удушают его, они не к месту — кажется, будто все празднуют очередной его провал. Они были так близки. А он все испортил. И тем не менее, он кланяется, как можно ниже, ведь как бы то ни было, он благодарен; ведь другого шанса сделать это у него уже не будет.

* * *

Теперь они возвращаются в раздевалки, и он чувствует, как пронзительный взгляд Иваизуми чуть ли не бурит в его спине дыры, но не может посмотреть на него, потому что понимает, что когда он это сделает, то подтвердит, что все кончено. С ними все кончено. С Сейджо. Он не готов. Он понимает, что должен оставаться сильным ради команды, должен быть хорошим капитаном, знает, что это конец, и он должен сказать хоть что-нибудь; что-то вроде «Вы отлично сражались» или «Вы играли просто потрясающе». Однако, он давится своими извинениями, потому что именно он облажался. Он чуть не усмехается жестокой иронии, когда его слова Карасуно эхом раздаются у него в разуме и терзают его горло. «Приему за ночь не научишься», сказал он им тогда. И посмотрите: сам не смог принять мяч, пускай и ждал его. Ему нужно было отрабатывать приемы, думает он. Нужно было выделить часть времени, потраченного на новые подачи — которые толком и не сработали — на приемы. Но он этого не сделал. Он поворачивается к своей команде, наконец, оглядывая ее. С языка готовы соскочить сотни фраз сожалений и извинений, но он открывает рот, но не раздается ни слова; всепоглощающее чувство вины давит на него и не дает вымолвить ни звука. — Мне жаль, — хочет сказать он. Но слова застряли в его глотке, и горло сжимается так сильно и болезненно, что он едва может дышать. — Мне жаль, — и больше он ничего не может придумать. — Мне жаль. Но тут он, наконец, случайно, по привычке встречается взглядом с Иваизуми, и почему-то видит по-прежнему полные решительности глаза. Он даже хочет спросить Иваизуми, почему, почему он не винит его, но тут их зрительный контакт нарушен, потому что Хаджиме склоняет голову, как и все остальные их товарищи. — Спасибо вам, Ойкава-сан, — он рассеянно слышит трепещущий голос Киндаичи, и Куними, кажется, произносит его имя, а еще он практически уверен, что Бешеный Пес-чан тоже кланяется. У Ойкавы так много вопросов, но он не может пошевелиться и лишь пялится, пялится на то, как его команда кланяется ему, несмотря на то, что он стал причиной их поражения, он все испортил, из-за него все кончено. Ком в горле причиняет ему боль и пылает, когда он пытается резко выдохнуть. Он чувствует, как опасно дрожат его губы, а глаза зудят еще хуже, и тут команда перед ним расплывается в цветное пятно. Он хочет спросить, почему, но горло ему не позволяет, и тут он чувствует теплую руку у него на плече, прям как всегда. Ойкава поднимает голову и видит Иваизуми, и бело-бирюзовое пятно его формы становится еще более расплывчатым, когда он понимает, что видит ее на своем друге в последний раз. Это последний раз, когда он ее надел. — Мне жаль, — наконец, слышит он себя, но слова звучат обрывочно и хрипло, еле слышно. Но не для Иваизуми, который тут же ударяет его и вытягивает Ойкаву из его личного ада, чтобы он, наконец, мог посмотреть Хаджиме в глаза. — Ива-чан… — Заткнись, гребанный ты придурок, — голос у Иваизуми такой же хриплый, как и его собственный, но уверенный и ровный. — Без тебя мы бы не достигли таких высот. Он снова смотрит наверх и видит глаза Иваизуми — решительные и уверенные. Он чувствует еще одну руку на своем плече и видит Матсукаву, такого же решительного, как и Иваизуми, без вины или злобы в глазах. Лишь со слезами. Все они плачут, и он отдаленно замечает, как они все сближаются, собравшись всей командой в последний раз. Его командой.