I just got lost

Лизонька проснулась в десять, проспав три будильника, и уставилась в потолок. В некоторые дни встать с постели казалось десятым подвигом Сена Аесли: холод поднимал змеиную голову с подушки раньше, чем она, и сторожил каждое ее движение. Мужественно откинутое одеяло упало на пол, ледяной пол обжег босые ступни, и Лизонька, прижимая голые, быстро зябнущие руки к телу, поплелась в ванную. Из зеркала на Лизоньку смотрело недружелюбное потерянное лицо человека, который, казалось, был ей незнаком: всклокоченные волосы, на щеке розовый след от подушки, треснувшая губа и огромные тоскливые глаза. Лизоньке недавно исполнилось девятнадцать, и она была совершенно не готова к некоторым жизненным поворотам. Она не знала, как ее угораздило — склонность все планировать ее явно подвела. Любовь, как наверняка уже говорил какой-нибудь сомнительной известности поэт, подкралась к ней исподтишка: влажно поцеловала сзади в шею и ушла, оставив на столе истерзанный словами пергаментный лист, пахнущий садовыми розами и женским душным парфюмом. Ушла недалеко: можно было увидеть, как она стоит за перекрестке, покачивая ножкой на высоком каблуке, и томно улыбается, заметив на себе Лизонькин взгляд. Она всегда думала — наивная — что она еще ребенок: куда в таком возрасте лезть в высокие чувства? Так, скандальчик, интрижка, мимолетная пустячная влюбленность, от которой на память остаются только нелепые улыбки и торопливые поцелуи под лестницей, влюбленность посерьезнее, но все равно — влюбленность, лихорадочная, бурлящая, завязывающая тебя в узел, занимающая все твое существо. Лизонька была совершенно не готова любить, нет уж, будьте добры прислать курьера и забрать коробку: она ей не подходит, это не то, что она заказывала. Стоя под горячим душем, который оставался единственной возможностью согреться в январские морозы, она не могла перестать концентрироваться на одной и той же мысли, вертя ее в голове, как перекатывают во рту сливовую косточку — из одного угла в другой, мимоходом стуча по зубам:, а что если… Что если, она подойдет к ней сегодня и поцелует? Вот так просто, без излишних реверансов, подойдет ближе, скользнет ладонью в волосы и притянет к себе, влажно лизнет нижнюю губу? Что если, она возьмет ее за руку? Не просто так, а медленно, осознанно, заглядывая ей в глаза, лаская ладонь пальцами? Что если, она с ней просто поговорит? .. Они же друзья, в конце концов, Лизонька уверена в этом. Саша не сможет, Саша совершенно точно не сможет бросить ее после этого. Даже если она ей откажет, она улыбнется немного грустно, зачем-то извинится, и все будет, как раньше. Она не будет злорадствовать, нет, не будет ловить себя на мысли, что где-то на Земле есть жалкая, скомканная, как кусок ненужной бумаги, Лизонька, которая каждое утро просыпается, чувствуя только холод, потому что ее сердце давным-давно лежит на Сашиной книжной полке. А вдруг Лизонька нравится Саше, да, она ведь не так уж и плоха. Она, пожалуй, слишком обычная, слишком затерявшаяся в своей заурядности, но все же и таких, как она, можно полюбить? Она может сказать. Она скажет. Сегодня. Они же взрослые люди: Лизоньке не нужно дергать ее за косички или бить по голове пластмассовой лопаткой — она просто все скажет! Она расскажет все, решила Лизонька, растирая кожу махровым полотенцем и бросая зеркалу победный ликующий взгляд. О том, как ей нравится Сашина улыбка, ее волосы, плечи. Как ее удивляет Сашина неуверенность в себе: она не идеальна, но так восхитительно жива. Как она думает о ней ночами: когда со стыдом забравшись пальцами под белье, когда уткнувшись носом в подушку и представляя, как Саша мягко обнимает ее сзади. Лизонька выговорится, да, она выговорится, убеждала себя она, торопливо застегивая пуговицы на рубашке и отхлебывая слишком сладкий кофе. Она скажет, даже если Саше это покажется оскорблением, скажет, что не любит ее без памяти, что сможет без нее, что вполне обойдется без Сашиных поцелуев и признаний в любви. Лизонька ужасно уважала Сашу: в этом была ее главная проблема. Она – увы! — переросла эти истерики, она видела не девочку, которой будет писать слезливые анонимные письма — Боже, как стыдно ей за тот раз! —, а партнера. Лизоньке хотелось узнать ее получше, быть с ней подольше, жить с ней, любить ее, читать для нее книги, писать для нее стихи… Не чтобы завоевать ее, нет, не совсем. Чтобы быть интересной, чтобы еще раз увидеть, как она восхищенно смотрит и улыбается одними глазами. Не быть для нее всем, но стать для нее чем-то важным, чем-то особенным. Так, чтобы ни Лизонька, ни Саша не ощущали стянувшейся на шее удавки — чтобы они просто тихо шли рядом, плечо к плечу. Она выскочила из дома, подхватывая сумку с конспектами — как раз успеет ко второй паре. Вбежала в метро, радуясь душному, но теплому вагону, радуясь даже давке, которая не позволяла ей нормально вдохнуть. Колючий мороз, поджидавший ее на выходе из перехода, запустил клыки в рукава Лизонькиной куртки, почти нежно покусывая кончики пальцев. Лизонька отчаянно мерзла, но чувствовала себя счастливой. Лизонька должна была сказать ей все, и будь что будет! …Возле гардероба, закутавшись в теплый свитер по уши, сидела Саша и улыбалась чему-то своему. Рядом на подоконнике пристроился Рома, как всегда уткнувшийся в книжку. Между ними, непреложно и неотвратимо, фатально, как реющий над захваченной врагами крепостью чужой флаг, на потертой деревянной столешнице, исписанной похабщиной и изрисованной всякой нелепицей, лежали их переплетенные руки…

***

Из зеркала на Лизоньку смотрела просто Лизонька, и совершенно никто не был виноват в том, что она потерялась.