Сосиски и пюре

***

Этот день, события которого стали, по позднейшему обсуждению и единодушному согласию, одним из поворотных моментов в нашей жизни, с утра не задался. За завтраком выяснилось, что Тристан, опрометчиво оставленный Зигфридом за повара, умеет готовить только сосиски и пюре. До сих пор считаю, что Зигфрид был неправ, когда наорал на Тристана за очередные сосиски – нет, я тоже был возмущен, ибо шел третий день сосисочно-картофельной диеты, но Тристан честно предупредил, так что гнев тут был ни к чему. И ни к чему не привел, конечно. На обед нас ожидали все те же сосиски и пюре. Никогда еще я так не скучал по стряпне миссис Холл. Зигфрид обреченно вздохнул, отправляя в рот очередную порцию плохо размятого картофеля. Я молчал, обдумывая сложившуюся у Доусонов ситуацию – не успевал я вылечить одно их животное, как заболевало другое. Просто рок какой-то. Не далее как вчера подвернула ногу овца, я вправил вывих и сидел теперь в тягостном ожидании нового звонка. И телефон, естественно, зазвонил. Но это оказалась вовсе не Мэри Доусон. Мистер Хоукс имел честь сообщить мне, что его лучшая корова Розочка никак не может разродиться. Да, это ее первый приплод. Да, целых три часа тужится. Нет, мистер Хоукс не считает, что это нормально, ветеринар вы или кто, молодой человек, так вы приедете или он вынужден будет позвать к телефону мистера Фарнона, уж он-то разбирается в коровах получше юнца, который недавно из города приехал. Я сквозь зубы заверил мистера Хоукса, что нет никакой нужды отвлекать от дел такого великого человека, как мистер Фарнон, что я непременно приеду и посмотрю, что не так с бедной Розочкой и помогу ей, чем смогу. Видимо, все переживаемые мною эмоции весьма явно отразились у меня на лице, потому что стоило мне положить трубку и вернуться в столовую, как Зигфрид отложил вилку и смерил меня столь редким в его исполнении сочувственным взглядом. – Хоукс, – пробормотал я, поскольку это почти все объясняло. Что бы ни случалось на ферме Хоукса, ехать туда было равносильно добровольному согласию на порку плетьми. Коровник и прочие хозяйственные постройки у него находились на продуваемом всеми ветрами склоне, что осенью, зимой и весной приносило нам, ветеринарам, невероятные страдания. – И кто на сей раз? Мимоза? Мимозой звали любимую свиноматку старика Хоукса, он в ней души не чаял. А когда мистер Хоукс начинал по-особенному относиться к какой-нибудь скотине, он имел обыкновение переносить на нее свою склонность к ипохондрии. Основным недугом Мимозы было, по его мнению, недоедание. Глядя на жирную белую тушу этой свиньи никто бы и не предположил, что ее хозяин дважды в неделю вызывает ей ветеринара. – Розочка. – О-о, Джим, бедняга! – пророкотал он, с явным облегчением отодвигая вилку еще дальше, – мне стоит съездить с вами. Старина Хоукс с вас три шкуры спустит, пожалуй. – Буду вам невероятно благодарен, – кивнул я, внутренне возликовав. Теперь-то мои тылы надежно прикрыты и никто не свалит в случае чего вину на меня одного. А предъявлять какие-либо претензии Зигфриду станет лишь сумасшедший. Кеннет Хоукс, при всех своих недостатках, настолько сумасшедшим не был. Приземлившись на переднее сиденье нашего автомобиля, я был тут же наказан за счастливую беспечность – кресло привычно откинулось назад и я оказался в стандартной позе пассажира в нашем авто – голова на заднем сиденье, ноги к потолку. Зигфрид легко вернул меня в нормальное положение, добродушно посмеиваясь. – Давненько мы не ездили вместе на вызовы, Джим? – Давненько, – кивнул я, с трудом подавляя чувства, всколыхнувшиеся во мне от этих его слов. Тут были и справедливые опасения – даже спустя год, ежедневно глядя на висящую на двери нашей клиники табличку, гласящую, что доктор Джеймс Хэрриот является полноправным партнером доктора Зигфрида Фарнона, я все еще боялся показаться своему патрону недостаточно квалифицированным – хотя бы потому, что он был неоспоримо талантливее меня, в особенности, когда речь заходила о крупном рогатом скоте, – Розочка, смею напомнить, была коровой – и почти безграничная радость: у меня появилась возможность провести время с Зигфридом, потому как в связи с загруженностью, в последние недели возможности побыть наедине у нас не было, а я уже привык к нашим дружеским посиделкам, и… Да что тут говорить.

***

Зигфрид замер, нащупывая плод, потом, не вынимая руки из влагалища коровы, повернулся ко мне. На его лице застыло мечтательное выражение. – Нормальное предлежание, Джим, крюки не нужны. И мы тут не нужны. Розочка справится сама, верно, милушка? Он наконец-таки вытащил руку, и я протянул ему мыло, указав кивком головы на ведро. Вода была ледяная – мистер Хоукс не иначе как считал ветеринаров кем-то навроде ангелов, не обремененных телесностью со всеми сопутствующими ей проблемами. Вот и сегодня вода явно была только что из колодца. Руки Зигфрида покрылись мурашками, рыжие волоски встали дыбом, и я отвернулся, почувствовав знакомое смятение. – Поскольку тут нам делать больше нечего, предлагаю ехать домой и перекусить… – начал он, одеваясь, но осекся. – А поедемте-ка лучше в «Лису и гончих», выпьем пива, вызовов на сегодня больше нет, а ужинать дома… Его передернуло. Меня тоже.

***

В «Лисе и гончих» было людно. Зигфрид сразу устремился за свободный стол в темном углу – по странному стечению обстоятельств, это был его любимый стол. Впрочем, странное стечение обстоятельств тут мог усмотреть только сам Зигфрид. Я-то знал, что остальные посетители просто не занимают его, отчетливо сознавая, чем неминуемо окончится беседа с внезапно явившимся мистером Фарноном по поводу права сидеть в этом углу. – Принесете нам пива, Джим? И ребрышки. Думаю, мы заслужили – после трех дней на сосисках я на людей бросаться готов. Не хотелось бы, чтоб под горячую руку подвернулись именно вы. Вы заслужили подобное обращение в самую последнюю очередь. – Конечно, – только и смог выдавить я, направляясь к стойке. Зигфрид считает меня особенным. Черт. Зигфрид считает меня… Не думай, Джим, просто не думай. Не вспоминай о вставших дыбом рыжих волосках на его руке, ни за что… – Этот Хоукс мне уже поперек горла, – вещал Зигфрид, заглотив первую пинту янтарного эля за один присест. – Я промерз в его лачуге до костей! Бедные коровы. – И то верно, – поддакнул я. Тут я его понимал как никто другой. Зигфрид потянулся к следующей кружке и сделал приличный глоток. – Собачий холод, да еще сквозняки. Помню, окот был как-то у его любимой овцы, так лежу я, значит, в ЭТОМ ДЕРЬМИЩЕ, – повысил он голос в справедливом возмущении, – без рубашки, щекой В НАВОЗ, и дует со всех сторон, ЧЕРТОВЫ СКВОЗНЯКИ. Люди стали на нас оборачиваться, но осознав, что источником чертыханий является не кто иной, как мистер Зигфрид Фарнон, они поспешно отворачивались, утыкаясь в свои кружки и стаканы. Я же пытался заглушить пивом возникшую в голове картинку: Зигфрид без рубашки лежит боком на грязном полу коровника мистера Хоукса, и редкие рыжие волоски на его безупречно мускулистой груди стоят дыбом от пронизывающего холода. Внезапно я осознал, что надо было прихватить от Хоуксов то ведро с колодезной водой. Оно бы сейчас было мне куда как кстати. – В следующий раз пусть к нему Тристан едет, ему практика нужна, дармоеду, – резюмировал Зигфрид. – Принесете нам еще пива, Джим? Я плачу.

***

– А потом она спросила, куда вечно девается мистер Фарнон, стоит ей появиться… – Надеюсь, вы не рассказали ей правду, Джим? – Конечно же нет! А вы прекрасно перепрыгиваете через изгороди, Зигфрид! Мы были уже порядком пьяны, меня немного пошатывало, а Зигфрид пару раз порывался постричься у орудующего в мужском туалете парикмахера, но я вовремя увлекал его обратно в зал – я не был готов увидеть на голове своего патрона фирменную стрижку «после пятнадцатой пинты». И тут Эрни, хозяин заведения, призывно замахал рукой в нашу сторону. – Что такое? – поинтересовался я. – Вас мистер Тристан ищет. Просил передать, что звонил старик Хоукс, говорит, Розочка-то его как отелилась, так легла и не встает. «Легла и не встает», сказанное про корову после отела – это отрезвляет куда вернее ведра ледяной воды на голову. Тазовые связки или послеродовой парез? Послеродовой парез или тазовые связки? – Зигфрид, – дернул я его за рукав пиджака, привлекая внимание, – Зигфрид, там Розочка. Легла. Он трезвел на глазах, причем куда быстрее, чем я. – Поехали, Джим. У нас хлористый кальций с собой? – С собой. Только бы подействовало, – бормотал я, с третьего раза отпирая дверь машины. – Подействует, – пробормотал он, усаживаясь на пассажирское сиденье. Оно тут же выкинуло свой любимый фокус, и длинные ноги Зигфрида взмыли к потолку, являя общественности в моем лице теплые носки невероятного алого цвета. Кое-как вернув патрона в нормальное положение, я занял место водителя и мы понеслись на ферму мистера Хоукса, предательски виляя на особенно крутых поворотах. Вдобавок к этому, когда мы уже подъезжали к ферме, зарядил крупный косой дождь. – Проклятье, – пробормотал Зигфрид, – развезет всю эту глину… Да и чертовы сараи… Остановите здесь, Джим. Не хотелось бы окончить свою жизнь в нелепой аварии на задворках фермы Хоуксов. Пойдем пешком. Он открыл дверь и, ругаясь сквозь зубы, выбрался из машины. Я последовал его примеру. Вымок я моментально, нос сразу замерз, глаза заслезились.

***

К дому мы добрались мокрые и практически трезвые. Работник махнул рукой, указывая в сторону коровника. Что он нам кричал – я не расслышал, уж слишком яростно завывал ветер и шумел дождь. Мы двинулись вверх по холму, то и дело оскальзываясь на мокрой глинистой дорожке, кое-где укрепленной небольшими булыжниками, тщетно пытаясь противостоять потокам воды, стекающей с холма. Мистера Хоукса в коровнике не было, лишь Джеймс и Уэсли, работники. В единственном непродуваемом углу лежала на боку Розочка, находившаяся, по всем признакам, в коме. Рядом топтался на дрожащих ногах новорожденный теленок. Вид у бедняги был очень несчастный. – Поздно уже, поди? – осведомился несчастным голосом Уэсли. – Она ведь сдохла? Она ж не дышит. – Боюсь, что дело плохо, – ответил Зигфрид, начиная рыться в чемоданчике. – Где большие иглы, Джим? Если нам удастся ввести хлористый кальций ей в вену, может, она и встанет. Я вытащил футляр и протянул ему толстую иглу. Послеродовой парез обычно не обещает сюрпризов, но нам явно предстояло иметь дело с довольно редким его проявлением, Розочка постаралась на славу. Помня о стервозном характере коровы, можно было с определенной уверенностью предположить, что она все это затеяла специально. – Снимайте рубашку, Джим, нам придется хорошенько постараться, чтобы она встала. На одежде чистого места не останется, – скомандовал Зигфрид, стягивая пиджак. Я принялся раздеваться, морщась от пронизывающего холода. – Я поверну ее голову, а вы сделаете инъекцию, – он опустился на одно колено прямо в образовавшуюся на полу коровника лужу, то есть, по факту, в навозную жижу. Я, скрепя сердце, последовал его примеру. На мне были не самые лучшие, но все еще новые брюки, и, по правде сказать, мне было их немного жаль. Однако сейчас было не место и не время думать об их сохранности. Жижа тут же полилась мне в ботинок. Я сдавленно охнул, нагнулся и прижал большим пальцем яремный желобок у основания шеи Розочки. Вена вздулась, и, когда игла вонзилась в нее, мои пальцы залила теплая темная кровь. Кое-как я принял от Зигфрида диафрагменный насос, один конец вставил в бутылку, другой надел на иглу, и в вену пошел хлористый кальций. Стоя коленом в вонючей жиже, поддерживая бутылку окровавленными пальцами и чувствуя, как дождевые капли стекают с волос по спине, продуваемой всеми ветрами, я попытался отогнать навязчиво лезущие в голову мысли о ледяных пальцах Зигфрида, практически переплетенных с моими – он помогал не выронить скользкую бутыль, о его обнаженном плече, касающемся моей спины. Получалось плохо. Я вытащил иглу из вены и отдал пустую бутылку патрону. Инъекция не подействовала. Зигфрид ругнулся и потянулся за второй бутылкой. – Теперь подкожно, Джим! Быстрее! Я начал вводить подкожно. Привычные действия, но на этот раз бесполезные. И вдруг, когда я уже почти смирился с положением, у коровы задрожало веко. Меня захлестнула волна облегчения, Зигфрида, по-видимому, тоже. Мы облегченно рассмеялись в унисон, и он притянул меня ближе, похлопывая по плечу рукой. Обнаженной рукой по обнаженному плечу, осознал я спустя пару секунд, не говоря уже о том, что он прижимался грудью к моей спине… Работники тоже радостно рассмеялись, и лишь это помогло мне собраться и, как бы мне ни хотелось продолжения объятий, встать. Я протянул руку Зигфриду, помогая подняться и ему. – Она продержится, ребята, – провозгласил Зигфрид. Мне показалось, что я заметил тень румянца на его щеках, но решил не подавать себе ложных надежд. Скорее всего, краснота была результатом усилий по удержанию коровьей головы в нужном положении. Четверть часа спустя Розочка начала ворочать головой. – Пора, – скомандовал Зигфрид. Мы ухватили корову за рога и потянули, а Джеймс и Уэсли уперлись в плечо. Корова сделала усилие, перевалилась на грудь и попробовала встать. Спустя десять минут ее старания увенчались успехом. У нас к этому времени уже зуб на зуб не попадал. – Воды, – отрывисто потребовал Зигфрид. Работники поспешно скрылись за дверью. – Встала все же, зараза, – похвалил он Розочку, довольно глядя на то, как та облизывает теленка. – Вот ведь дрянь погодка, Джим. Попили пива, называется. Ну ничего, приедем домой – выпьем чего-нибудь покрепче, без этого точно сляжем, верное дело. Он хлюпнул носом, вытирая его тыльной стороной ладони, на щеке остался кровавый след. – У вас кровь на лице, – оповестил его я, тоже утирая потекший нос. – И не только, как, впрочем, и у вас. У вас тоже вся рука в крови, – проговорил он, подходя ближе. Протянул руку и провел пальцем по моей. От запястья к локтю, будто бы оттирая особенно большое пятно. Дыхание перехватило, и если бы я уже не трясся от озноба, то наверняка бы задрожал совсем по другой причине. А так одна дрожь вполне успешно скрыла другую. Зигфрид отстранился и стал преувеличенно внимательно оглядываться. – Мыла тут, конечно же, не найти, – огорченно пробормотал он. – Может п-принесут, – ответил я, отчаянно радуясь тому, что клацание зубами и легкое заикание можно списать на собачий холод. Мыло нам принесли. Круглый кусок неприятного сероватого оттенка нашелся на дне одного из ведер с водой, принесенных вскорости Уэсли. По ободку ведра вода уже подернулась хрупкой ледяной корочкой…

***

– Принять ванну, вот что теперь нам необходимо, – бормотал Зигфрид, широким шагом направляясь к дому и тщетно стараясь попасть ключом в замочную скважину, пытаясь унять дрожь в руках, – где же этот гаденыш? «Этим гаденышем» был поименован Тристан, и вправду отсутствующий в столь поздний час – пока мы маялись на ферме Хоукса, успело стемнеть. Это «нам» сново всколыхнуло во мне неподобающие чувства, и я с радостью уступил патрону право первому воспользоваться ванной комнатой. Когда я спустился вниз в халате и теплых домашних брюках, то обнаружил Зигфрида в гостиной на пушистом ковре у разожженного камина, в руках он сжимал пузатый бокал, на полу стояла початая бутылка с присланным миссис Памфри для «дядюшки Хэрриота» шерри и еще один бокал. – Садитесь сюда, Джим, тут теплее, а в ногах правды нет, особенно после такого денька, как сегодня, – пророкотал он, немного пододвигаясь в сторону. Я опустился на ковер подле него, принял бокал и, с трудом подавив желание выпить все содержимое одним глотком, принялся потягивать шерри, задумчиво глядя на огонь. В груди разливалось тепло. Внимание мое, впрочем, тут же переместилось на профиль Зигфрида, лицо которого в бликах от огня в камине казалось одухотворенным и усталым. Он определенно выглядел сейчас старше своих тридцати лет. Я так засмотрелся на него, что не услышал обращенных ко мне слов. – Простите? – переспросил я виновато. – Я задумался. – Я заметил, – усмехнулся он. – Я спросил, вы ухаживаете за Хелен Олдерсон или не ухаживаете? – Ну, я… Мне просто… Если хотите, то можно сказать и так. – Старик Гарри видел, как вы прогуливались по лугу. Говорит, пора вам остепениться, – проговорил он с какой-то странной интонацией. Я отставил пустой бокал, откинулся на руки и захохотал. Это предположение, особенно сейчас, в эту минуту, показалось мне невероятно смехотворным. – Мне? Жениться? Вот потеха! Вы только представьте! – Почему вы смеетесь, Джеймс, – Зигфрид наклонился ко мне, – вы считаете, что он не прав? Я попытался выровнять сбившееся от смеха дыхание, но оно тотчас же сбилось снова – от его близости. – Это то же самое, что предположить, что вам пора жениться на одной из ваших многочисленных пассий! Пришел его черед хохотать. Потом я представил его у алтаря, а рядом – очередь из всех желающих за него выйти красавиц, и тоже рассмеялся, только немного истерически. – Вот именно, что многочисленных, – проговорил он отсмеявшись. Отодвинуться он даже не подумал. Наоборот, придвинулся еще ближе. Я чувствовал его дыхание щекой, понимая, что еще немного, и сдерживать себя у меня уже не получится. И тогда я потеряю друга. И работу. И, зная взрывной характер Зигфрида, возможно – жизнь. Здоровье – так уж точно. – Многочисленных, это главное, – повторил он, склоняясь еще ближе к моему лицу, – Хелен Олдерсон хорошая девушка, не разбивайте ей сердце. Пара свиданий с одной, пара свиданий с другой, несколько отлучек в город за месяц… И все сердца целы. И никаких слухов о неподобающем джентльмену поведении. Не говоря уже о том, что папаша Олдерсон мужчина суровый и весьма сильный… Случись что – и впрямь придется жениться, не копайте себе могилу, Джим. И я не выдержал. Его губы, сухие и обветренные, тут же шевельнулись, раскрываясь в ответном движении, а секунду спустя я уже лежал спиной на ковре, придавленный его телом, и целовал своего патрона так, как никогда не целовал ни одну девушку. И конечно же, именно этот момент и выбрал Тристан для того, чтобы вернуться. Он не выглядел и вполовину настолько ошарашенным, настолько полагалось, из чего я сделал вывод, что по крайней мере о предпочтениях своего брата ему стало известно не только что. Я неловко выбрался из-под Зигфрида и попытался было отстраниться, но он притянул меня обратно не терпящим возражений жестом. – А вот и наш повар вернулся, – ядовито поприветствовал он Тристана. – И где же это тебя носило, хотел бы я знать? Торчал весь вечер в «Гуртовщиках»? – Водил в кино очередную твою приятельницу. А после мы завернули на танцы. Ну и холодина на улице. И льет. Она очень огорчилась, не застав тебя дома, и я предложил себя в качестве замены. Чертовски красивая, эта Диана Бромптон, – мечтательно протянул он. – Не буду мешать, пойду готовить ужин. Мистер Джонсон заверил меня, что сегодняшняя партия сосисок на редкость удачна… Он проплыл в кухню, пританцовывая и напевая что-то веселое. Мы с Зигфридом переглянулись в ужасе и обреченно застонали.