Смерть в полдень

Четыре граната в саду под балконом. Сорви мое сердце зеленым Гарсиа Лорка.

Сначала ломается кофеварка и разбрызгивает коричневые капли по всей кухне и его безупречно выглаженному серому костюму. Когда он оттирает от кофе настенные плитки, фартук, кофеварку и кухонные конторки, жирная стрелка неминуемо крадется к часу, собирающему самые большие пробки в Мадриде. Потом парень, у которого он всегда берет утренние газеты, сонно жует пончик, безапелляционно качая головой. Он грозит мальчишке-индусу, прихлебывающему кофе из пластикового стаканчика кулаком, когда зеленые цифры на крошечной панельке в машине предвещают беду. Он занимает себя Кубиком Рубика, новостями по радио и кроссвордом одновременно, стоя в пробке длиною в жизнь. Сначала собираем белый крест на одной стороне. Герой детективов Конан Дойля из шести букв. Сегодня в одном из испанских клубов рухнул потолок, есть погибшие. На фоне погибших, пострадавшие уже не кажутся жертвами. Шерлок не подходит. Кубик всучил ему Пеп, сказав, что он развивает трехмерное мышление. Жозе никогда не слышал о трехмерном мышлении и названии клуба, в котором рухнул потолок. Слава Богу, полиция ведет расследование. Слава Богу, это Уотсон. Привычный мальчик-индус, торгующий газетами прямо напротив их дома, так что там с трехмерным мышлением? Он приезжает на работу убийственно, смертельно поздно. Появляется мысль залезть в бельевую корзину, чтобы потом тайно пробраться в свой кабинет, сделав вид, что работал всю ночь. Машина припаркована, и он тут же забывает где. Рабочий телефон вопит как истеричка, изнасилованная в клубе, в котором обрушился потолок, есть погибшие. - Жозе. Он кладет трубку, дожидаясь повторного звонка. Поднимает, сердито роясь в ящиках рабочего стола. Ум, надежда и сердце «Барселоны» недоволен: - В чем дело? - В том, что я просил не звонить мне на работу? Ты случайно не знаешь «Обрамление для изображений», восемь букв? Гвардиола напоминает. Белоснежная улыбка Копакабаны через три дня. Если Жозе не возьмет с собой шорты, не исключено самоубийство и кровь по белому, похожему на снег, песку Копакабаны. Хосеп просто советует, да, он помнит, что Жозе не любит шорты. Да, он тоже возьмет шорты. Нет, не те с белыми лилиями на голубом фоне. Они, кажется, уже сошлись во мнении, что это лилии чертовски гомосексуальны. Жозе даже может вспомнить одного джентльмена, который был весьма нетрезв и разговорчив. Три дня. Если за них что-то произойдет, то позвони, Жозе. Если случится что-то экстремальное – позвони, Жозе. Все, что нужно уму, надежде и сердцу «Реала» - сказочное чудовище из шести букв. - Позвони, если что-то изменится. Или что-нибудь случится. Жозе кивает, забыв, что Гвардиола не может его видеть. Потом кидает трубку и спешно записывает «дракон» по горизонтали. Довольно откидывается в кресле и тянет с края стола сегодняшнюю газету. Нужно сказать Айтору, чтобы приносил прессу каждый день, тогда ему не придется бежать поутру до киоска, чтобы накричать на зазевавшегося индуса. В этом мире нет новостей важнее, чем налоги и футбол. И он каждый день проповедует последнее в своей собственной церкви. У них есть свои уставы, свои запреты, свои наказания, свои предписания – полный комплект футбольного монастыря для мальчиков и парочки назойливых журналисток. Уютное лоно и отчий дом, в котором тебя всегда примут, поймут и простят. И жалкие редакторы в своих жалких газетенках просто не имеют права не освещать ежедневно темные дела, творящиеся в их братии. Нельзя просто взять и снести один из столпов, на котором держится Испания. Это как разобрать Эйфелеву башню. Или накрыть черной тряпкой статую Иисуса. Или остановить часы Большого Бена. Или закрыть Кремль на реконструкцию. Испанию волнуют футбол, налоги и пляжный сезон. И гомосексуалисты. Газетные листы жалостливо визжат, когда Жозе резко распахивает экземпляр. Из-за собственной поспешности ему приходится складывать фотографии с первых полос как паззл, частичка к частичке. Он прилаживает порванные листы друг к другу, чтобы прочитать статью. Там что-то о долгой, почти вечной, бессмертной дружбе, неувядающей вражде и внеплановой страсти. Там что-то про «Барселону» и мальчиков, которые подают мячи, настоящего капитана и занозу в сердце. Про настоящую язву, отравившую великого гения. Там фотографии с мужчинами в строгих серых плащах, которые жмут руки, отвернувшись друг от друга. И грозный Жозе Моуриньо в домашних тапочках в виде кроликов. И Хосеп Гвардиола, развешивающий на бельевой сушилке белую футболку с эмблемой королей. «Марка», как всегда резкая в выражениях, вызывает у Жозе ранний инфаркт и тошноту. Ему нужно немножко диазепама, телефонная трубка и хорошая винтовка, как жаль, что он в них не разбирается. Моуриньо не к месту вспоминает наставления отца, когда они прятались под каждой кручей в густом лесу. Ему было тринадцать, и в жизни его интересовал только футбол, никак не охота. И вот он выглядывал добычу, затаившись как озорной фашист, залегший за бруствером, а папаша упорно пихал ему в глаз оптический прицел, а в руки – винтовку. «Каждому настоящему мужчине, Жозе, хотя бы раз в жизни понадобится винтовка. Используй ее с умом». Ему понадобилась. На пятидесятом году в жизни – вот он, его раз. Мадонна, он ведь действительно слишком стар для этого. И что там нужно было сделать в случае чрезвычайной ситуации? «Позвони, или что-нибудь случится». Моуриньо хватает трубку вспотевшими руками, потому что что-то случилось. *** Безусловно, Жозе Моуриньо ненавидит Хосепа Гвардиолу. Безусловно, Жозе считает, что Гвардиола хуже туалетной бумаги, незаметно прилипшей к подошве ботинка, брокеров, мексиканской кухни и продавцов подержанных автомобилей. Ужасные люди – готовы всучить тебе развалюху, на которой катался еще твой дедушка, по текущей рыночной цене! И Пеп Гвардиола их предводитель. Старается всучить Каталонии надежду за баснословную сумму, каждый раз приходящую на его кредитку в последний день месяца. Он может открыть себе новый счет, потому что количество нулей не помещается в банковские платежки. Может вам стоит открыть себе еще один лицевой счет, чертов богатенький сукин сын? Не хотите купить себе кусочек Испании? Каталонию, например. И стать там президентом. Проблема была. Не в банковском счете, но он тоже сыграл немаловажную роль. Гвардиола тогда заполнял налоговые декларации, а потом, смущенный собственной ценой, решил купить дом. Он не сказал: «Я купил дом для нас». Он сказал: «В нем пять спален, две ванные, два рабочих кабинета и бассейн. Ума не приложу, зачем мне столько. Слушай, там нет большого заднего двора, на котором можно разместить футбольную площадку, но это ведь не проблема? Ты все равно ничего не понимаешь в футболе». Жозе был в ярости. Он взял билет до Каталонии, чтобы ясно дать понять, что он кое-что понимает в футболе. Дом был ужасный. Бревенчатая безвкусица с двухэтажными окнами, отвратительный гибрид стекла и дерева с бассейном на заднем дворе и сломанной кофеваркой на кухне со столешницами из черного мрамора. Пеп виновато извинялся, вытирая растекающийся кофе, уже стекающий на плиты пола, шортами с эмблемой «Реала» - еще не успел распаковать коробки. Жозе зачем-то потом еще месяц ходил с ним по магазинам, помогая выбирать уточек для ванной, стиральный порошок, кухонные полотенца без символики королевского клуба. Как будто он специалист в кондиционере для белья, чистящем средстве для туалетов, гуру хлопьев на завтрак, консервированных персиков, мастер в скоростной глажке и чемпион мира по починке кофеварок. Он застал Гвардиолу у стеллажа с шампунями, держащего по две баночки в каждой руке, внимательно изучающим этикетку. Эффект обещался везде один – густые и крепкие. Жозе остановил нагруженную покупками тележку возле Пепа, надел очки и заглянул ему через плечо. Намылить, смыть, повторить заново. Истина, открывшаяся Хосепу Гвардиоле на сорок втором году жизни. Ради этого стоило наняться на должность главного тренера Барселоны, купить дом в Испании и потащить с собой Жозе по магазинам. Намылить, смыть, повторить еще раз. Его отец тоже не мог похвастаться густой шевелюрой – последствия прозака, паксила, слишком много средств на «П». Моуриньо хохочет, беспрестанно твердя «густые и крепкие», предлагая купить им уже на этом этапе средство для чистки труб – вдруг роскошная шевелюра Хосепа начнет засорять водостоки уже сегодня. Или он может поставить шампуни обратно на стеллаж – так они сэкономят на водопроводчике. У них ведь только один сберегательный счет. А вообще можно купить Пепу бейсболку и сделать заявку на начало его тренерской карьеры в «Ред Соксе». Серьезно, в бейсболе у него точно получится. В новом доме пять спален. Жозе спит в белой, в которой спинка кровати сделана из бамбукового дерева, покрытого лаком, а на прикроватной тумбочке фигурка танцовщицы в пальмовых листьях и половинками кокосов на груди, которую можно заставить двигаться, нажав кнопку. Гвардиола спит в другой. Гвардиола оказывается не приспособлен для проживания в стеклянном доме. Он лезет с объятиями на кухне, в спальне, в гостиной, во второй спальне, просто не понимая, что в доме вместо одной стены у них – стекло. Жозе заботливо задергивает шторы на окнах, когда Пеп показывает ему основную спальню. Тут все отделано деревом, и они лежат вдвоем в мягких плюшевых халатах, включив по минималистичному светильнику над головой, уставившись в книги. Жозе читает «Гордость нации», что-то о мотивации спортсменов и о том, как одна маленькая захудалая команда состояла сплошь из Золушек, чьи тыквы в полночь превратились в пару трехочковых. Гвардиола читает Лорку, про то, как тыквы, поцелованные Сальвадором Дали, в один прекрасный день восстали и надавали под зад всей Италии. А потом из них сделали горшки для георгин. Желтых. Душистых. - О, перестань! Моуриньо захлопывает свою «Гордость», недовольно потянув за шнур у себя над головой. Миниатюрный светильник гаснет. Гвардиола отвлекается от стиха только когда заканчивает его, недоуменно уставившись на Жозе. - Ты кашляешь, потому что хочешь, чтобы я ни черта не понял из этой штуки! Чтобы потом прочесть ее самому! Чтобы я проиграл «Барселоне» во вторник! Точно. Вторник. Гвардиола еще раз откашливается, аккуратно снимает очки с Жозе, бережно складывает их и кладет на прикроватную тумбочку. Они целуются над томиком Гарсии Лорки, у которого под балконом в саду висят четыре неспелых граната, чтобы его сердце можно было сорвать зеленым. Жозе очень предусмотрительно позаботился о шторах. Хосеп распахивает синий плюшевый халат с голубыми оторочками, устало прижимаясь щекой к груди Моуриньо. Зеленое, которое нужно сорвать под балконом, бьется бешено. Жозе фырчит, пыхтит, потом кладет сухую ладонь на макушку Гвардиолы, задумчиво водя пальцами по колючим волоскам. - Ты еще сохнешь по этому парню, Матерацци? Точно. Матерацци Марко. Интер. Две тысячи девятый. Вторник. Тренерский номер-люкс на западе США, предсезонка. Челюсть свело от продолжительного минета. Два года неуверенной походкой по «Сан-Сиро» - эти футболисты почему-то всегда хотят трахаться, неугомонные. Да, он тогда сох по Марко Матерацци. Теперь? В свои пятьдесят? Тоска по ежеминутному сексу и желанию? По татуировкам, поездкам пьяными посреди ночи в магазин за арахисовым маслом, расслабляющей дури на балконе бесчисленных отелей, когда дым поднимается вверх, как хорошо, что у них пентхаус? Скучает ли он по дежурным: «Марко отличный игрок, я рад, что он в моей команде», держа Матерацци в запасе, чтобы заливать пошлости в уши про их вечерний моцион, уверенно показывая рукой на поле? Еще бы. - Разумеется нет. И что ты несешь? «Сохнешь», словно мы – парочка школьников. - Хорошо. Знаешь, у нас там кофеварка приказала долго жить. Хосеп коротко обрезает, откинувшись на подушку. Моуриньо вошкается, перекатывается с боку на бок как ванька-встанька. Ваньку ему пихали в руки неугомонные болельщики, когда Португалия играла в Казахстане, и он просил Марио не нарываться больше на желтые, потому что заменить его было некем. На четвертой минуте второго тайма он получил красную. Какой-то долбанный территориальный коллапс. Он машинально подсчитывает количество букв в ненависти поклонников, которые узнают, что они живут в одном городе. В одном районе. В одном доме. С идиотскими стеклянными окнами, как шанхайских небоскребах. В нем пять спален, две ванные, два рабочих кабинета и бассейн. Гвардиола ума не приложил, зачем им столько. Даже двора заднего нет. Как хорошо, что он фигура масс-медиа не того уровня, чтобы за его домом круглосуточно дежурили папарацци. Он приезжает на работу убийственно, смертельно поздно. В руках картонный стаканчик с просьбой пожертвовать доллар детскому дому. «Сделай шаг навстречу!», вопит его латте. Стрелка часов лениво крадется к полудню. Он делает шаг и грузно опускается в собственное кресло, прижав к груди спортивную сумку. На столе аккуратной стопкой сложена почта и свежий номер «Марки». Из-под конверта с купонами «Икеи» торчат тапочки в виде кроликов. Насмешливо взирают на него среди кустов гортензии. Взгляд бежит выше по загорелым ногам. Жозе отодвигает в сторону конверты, проливая содержимое из картонного стаканчика на первую полосу. Идиоты отстегивают миллионы, чтобы на нее попасть. Теперь она вся в разводах грошового молока от мальчика-индуса. Гвардиола в лихо сдвинутой козырьком назад бейсболке «Реала», ковыряет отверткой в их кофеварке. Остальные фотографии Жозе не смотрит. Он откидывается на спинку стула. Суббота. Хосеп счастливо возится с кофеваркой, как долбанный механик, которому работа приносит сплошное удовольствие. Жозе застал его в таком виде на лужайке. Он тогда, наконец, перегнал собственную машину в Барселону, ворча, что коробки с вещами не входят в багажник «Бугатти». Как там было? Позвони, или что-нибудь случится.