Это была (не)весна

Жизнь ломает людей. Упрямых и гордых, готовых стоять до последнего с нежной верой в будущее, она ломает хребтом через колено. И как-то вся светлая любовь пропадает. Этому Цзянь научен блядской жизнью, грубыми кулаками Чжаня и отравляющим газом в его разорванных легких. Люди определенно бредят, называя это «любовью». Цзянь хмуро ухмыляется на подколки Хэ Тяня, в глазах которого издевательски читается «обжигайся, давай, как я обжегся об тебя». Цзянь И щурится, пока солнце бликами скользит по раскаленному асфальту, а потом кривится. У него в кошельке смятая детская фотография, на которой на лице Чжаня размазана идиотская глупая улыбка, от которой даже сейчас болят глаза, а Цзянь просто давится распирающим его смехом. Сестра Чжаня сверкает глазами, и будь у неё безрассудная храбрость, она бы выбросила изломанного Цзяня ко всем чертям из окна. Цзянь, вообще-то, не возражает. Цзяню, вообще-то, почти плевать. Это почти смешно, но Чжань умеет улыбаться чересчур искренне и ярко. Цзянь не умеет. Старательно учится и, кажется, его улыбкам верят все, даже собственное отражение в измазанном грязном зеркале. Хотелось бы, чтобы Чжэнси хотя бы один блядский раз заметил хоть что-то, кроме самого себя и своей гордости, которая даже выеденного яйца не стоит. Повзрослей. Цзянь словно заведенный повторяет это слово про себя, пока оно не притирается на языке до кровавой пены. Пока Хэ Тянь курит и с видом заправского философа рассуждает о том, куда катится этот мир, Цзянь считает солнечные блики на асфальте и старательно удерживает себя от чего-нибудь ядовитого, что просто размажет этого наивного и не доставшего до дна парня. На самом деле, Чжань никогда не повзрослеет. Цзянь не хочет этого и готов на коленях молиться несуществующему Богу ради этого. Потому что блять, не ломай хотя бы его. Рыжий появляется чуть позже, и Цзяню кажется, что Тянь гораздо сильнее барахтается в этом болоте, чем кажется. В его руках стальной ошейник и длинная цепь, на которой он держит вспыльчивого парня. Рыжий смотрит с едва заметным раздражением на Цзяня (которому уже как месяц наплевать), потом на Хэ Тяня. О. Собачья преданность. Как мило. Цзяню безумно смешно. Он давится дымом не от неумения курить, а от того, что его разбирает веселье. Ему хочется посочувствовать Рыжему хотя бы потому, что Хэ Тянь умудрился выучиться давить свет в людях с извращенной нежностью именно от него. Цзянь раздавил – Цзянь не жалеет. Не задави бедного парня, не отнимай у него эту щенячью любовь. По крайней мере, не так быстро. Вот только Хэ Тянь ухмыляется и говорит: - О, ужин дома? Рыжий заводится с полуоборота. Начинает что-то вопить о том, что он не нянька, не домработница и тем более не нанимался жарить всяким придуркам ужин. В глазах Хэ Тяня мрачная ухмылка. - Потребуется, ляжешь под меня, - ровно говорит он и уходит. Цзяню смешно. Ему хочется отдать должное этому парню. Удивил все-таки. Рыжий мнется на месте, хмуро разъедает дырку в асфальте прибитым взглядом и вообще выглядит так, словно его на помойку выкинули. - Осторожнее, - бросает Цзянь, борясь с желанием затушить сигарету об оголенную кожу этого мудака-придурка. И как люди только умудряются вляпаться в подобное дерьмо. Рыжий не отвечает. По-видимому, просто не знает, что надо ответить. Цзянь считает дни до звонка матери и путается в датах. В его груди тлеет раскаленный нерв, наверное, единственное, что приравнивает его к человеку. Наверное, в этот раз он не ответит на звонок. Съемная квартира оплачена на два месяца вперед, так что ничего смертельного, если его горячо любимая мать пойдет нахуй один раз. Или два. Чжань удивленно смотрит на него, когда Цзянь с ослепительной улыбкой усаживается впереди него и заводит бессмысленный разговор. Если бы он родился нормальным парнем, то, может, дал бы в морду Чжэнси, не доходя до первых синяков на тонкой бледной коже. Но он давится зарождающимся теплом в районе отсутствующего сердца и ровно выводит на стене около двери почему, а еще зачем и обожеблятьхватит. - Ты в порядке? Чжань умеет заботиться о своей семье и о себе. Причем о первых он, наверное, заботится чисто инстинктивно, дабы не сдохнуть от одиночества. О Цзяне он не заботится. Только изредка, кажется, в нем просыпается обеспокоенное чувство вины. Чжэнси удивленно тыкает в него своей детской наивностью и все внутри опять затыкается. Цзянь спешно вспоминает самую лучшую улыбку из всех. - В полном, - говорит, - просто не выспался. Внутри что-то царапается и шепчет «однажды ты поймешь». Чжэнси жмет плечами. Чжэнси наивный ребенок, чуть эгоистичнее, чем обычные дети. Если бы Цзянь мог где-то оставить этого парня, то схоронил бы его в сумерках своего раздолбанного двора глубоко-глубоко в душе, а потом расстрелял бы собственной болью. Если бы Цзянь мог, то сказал бы «посмотри, что ты сотворил». Ну же, Чжань, посмотри. Ты создаешь нашу дружбу из обрывков фальшивых фраз и собственных домыслов, ну же, повзрослей или хотя бы закрой глаза, чтобы я мог списать собственные гнилые мечты не на твой эгоизм и прожженную ложь, а на глупость и страх. Умоляю. Было время, когда Цзянь хотел отдать полмира за улыбку Чжаня. Теперь Цзянь состоит из трещин бракованного паззла, и детали что-то никак не складываются. Он уже не хочет быть спасенным. Каждое прикосновение Чжаня – раскаленный электрический ток. Он словно бы не помнит их поцелуй, словно бы не помнит, как Цзянь похоронил остатки себя под дождем вместе с «забудь, просто забудь», хотя что-то внутри исходилось на сорванное «спаси». - Хэ, кажется, нашел себе идеального придурка, как он сам, - улыбается Чжэнси, и Цзянь опять тоскливо выводит в голове «хватит». Цзянь хочет конца. И морального, и физического. Он уже вымотан и выжат, руки измазаны в собственной крови и глаза, хоть и высохли, все еще блестят от невысказанного одиночества. - Наверное, ты прав, - послушно повторяет Цзянь И, старательно удерживая улыбку на лице. Это сплошной абсурд. Иногда по ночам он стоит на окраине крыши и раскачивается туда-сюда просто от чистого интереса: а что будет, если?.. Там внизу – раскинувшаяся бездна его безумия. Он бы мог в прощальной записке излить ядом на всех, кроме Чжэнси. Лающая преданность, просто потому, что у Цзяня ничего не бывает нормального. А о том, что случилось там, он старательно умолчит. Из принципа, кажется. - Домой вместе? – интересуется Чжань перед тем, как в класс входит учитель. Цзянь устало кивает и отворачивается. Сдается ему, что эта весна отвратительна. Конечно, сейчас все вокруг думают о любви и буквально летают от мыслей о своей второй половинке. Цзянь тоже летит. Головой вниз, конечно же. Жизнь доламывает и без того сломанное, и, надо сказать, у нее это получается просто бесподобно. Цзянь устает исправно улыбаться, устает от дней, медленно превращающихся в вечер, устает от этой псевдолюбви, коей полнятся легкие. Он цепляется за Чжаня и скользит по исколотым кирпичам его стен разодранными в кровь руками. Если однажды Чжань попытается сломать Цзяня (а он делает это каждую секунду, надо сказать, и Цзянь уже привык), то тот просто оскалится и скажет «окей, делай, что хочешь». Потому что он отчаялся и задолбался каждый раз придумывать все более изощренную ложь, подкрепленную улыбкой. Цзянь не знает, что будет, если однажды Чжэнси оттолкнет его и скажет «мне некогда» на привычную улыбку и предложение пойти до дома вместе. Наверное, он просто размозжит свою голову о раскаленный асфальт. Потому что падать дальше будет некуда.