Мисс Милковски

Работать на него было высшим в мире издевательством. Ведь в своей отреченной жестокости он притягивал лишь сильнее. Это, пожалуй, был первый раз, когда минус примагничивало к минусу.

Аэлита была из тех девушек, что всю жизнь бегали. Кто был бесспорным лидером в забегах с жизнью, финишируя с большим опережением и не получая награды в ответ. Знаете, есть такие люди, которые всегда рядом, но ты их совершенно не замечаешь. Потому что весь их мир в них же и заключен. Психологи дают им четкое определение - интроверты, но на деле же это самые что ни на есть социопаты. В простонародье же - психи. Она была именно такой. Весь мир не представлял для нее ценности, ведь у нее он был своим. Совершенно неповторимый мир, где она вольна править и решать, что же ей в действительности-то и необходимо. Мир, где ее ценности - ценности всех. Ведь она и есть все. По правде говоря, Аэлиту мало кто понимал, поэтому, собственно, все и отталкивали ее. Но ей было все равно. Она прекрасно понимала, что ни одному жалкому выродку из этого серого стада не понять ее тонкой изощренной натуры. Не каждому было дано понять художника. Проведя практически все детство на домашнем обучении, где все дисциплины Аэлите пришлось осваивать самой за нежеланием видеть посторонних в своем доме, она совершенно не отставала от своих сверстников. Напротив - сдав выпускные экзамены на год раньше, она не хотела останавливаться. Ей хотелось чего-то большего, чего-то действительно значимого. И именно в тот год все начало меняться. Шестнадцать лет. Аэлита впервые за долгие годы покинула дом по своей воле. Ни прием у врача, ни обязательный очный экзамен по литературе, а ее воля. Сказать, что мать Аэлиты была счастлива, значило промолчать. В ее выцветавшем вместе с волосами разуме выстроился целый мир, который, как казалось, ее дочь открыла для себя. И действительно, она открыла для себя мир. Еще один. Как и еще одну Аэлиту. Шестнадцать лет - она студентка Пражской Академии Искусств. Самая молодая, самая талантливая, самая отрешенная. Аэлита по праву была достойна этого места, но оно ее - навряд ли. Двадцать два года - пропахшаяся маслом и растворителем Аэлита становится лучшей выпускницей курса. Сотни картин, десятки наград, несколько грантов и ни одного посещенного награждения. Из всех мероприятий она посетила лишь вручение диплома. В длинной черной юбке, жестких ботинках и мешковатом свитере. Она заставила себя подкрасить ресницы и расчесать волосы. Но на большее никто не должен был рассчитывать. Впрочем, никто и не был удивлен. Аэлита Милковски, дочь богатого пражского рода, титулованная молодая художница. Ждать, что она будет социально приемлема было бы просто неправильно. Даже не странно - просто неправильно. Однако замки из красок имеют свойство растворяться и утекать. Особенно когда твоим желаниям свойственно брать верх над твоим рассудком. И, по правде говоря, именно эти постоянные поражения в борьбе с собственной прихотью и породили эту необъяснимую ненависть к миру. Впрочем, пожалуй, страх подливал сюда куда больше масла. Аэлита боялась саму себя больше, чем всего окружающего. Впервые она причинила себе боль в тринадцать. Глядя на кухонные ножи, она была заворожена настолько, что даже не заметила, как один из них оказался в ее ноге. В блеске лезвий было что-то такое, чего она не могла ни понять, ни объяснить. Но от этого интерес к ним ничуть не угасал. Впервые она причинила боль не только себе в двадцать один. Аэлита так увлеклась собственной болью, что Марек, ее родной брат, попал под раздачу, когда она сама того не осознавала. И как бы сильно он ни отрицал ее вину, Аэлите становилось лишь хуже. Единственное, что было ей дорого, она могла уничтожить так же легко, как и себя. Ненависть к самой себе вспыхивала в ней каждый раз, когда Аэлита видела брата. Он всегда так тепло ей улыбался, что она невольно начинала сжимать кулаки и впиваться в ладони ногтями. Марек каждый раз это замечал и пытался что-то сказать, но это ничуть не помогало. Настолько, что со временем Аэлита перестала себя контролировать. Настолько, что просто исчезла. Исчезла из жизни всех, кто ее знал, из жизни города, в котором жила, из жизни, которую она боялась превратить в пыль. Впрочем, Аэлита порой сомневалась, не сделала ли этого уже. Каждый раз смотря в зеркало и видя в нем свои мертвые глаза, она задавалась вопросом, который никогда не давал ей покоя: Я все еще жива? Аэлита действительно не могла дать на него ответ, поскольку не связывала жизнь и тело, в котором приходилось обитать. Если ты еще двигаешься и не покрываешься трупными пятнами, это не значит, что ты жив. Она даже не могла назвать это существованием, ведь, по сути, не знала разницы. Милковски порой очень хотелось знать, кто она, но желание угасало так же быстро, как спичка, брошенная в воду. Нарушать законы и скрываться в другой стране оказалось проще, чем могло показаться. Когда тебя никто не знает и не ищет, то и прятаться, по большому счету, не было смысла. Свободные ночные прогулки по безлюдным улицам, обеды в кафе, где никогда не бывает посетителей, и жизнь в отеле, где никому не нужны даже паспортные данные. Однако размеренной жизни рано или поздно приходит конец. И как бы комфортно она себя ни ощущала в этом маленьком английском мирке, выйти в свет Аэлите все же было необходимо. И дело было даже не столько в том, что ей нужны были деньги, сколько в неспособности быть безмятежно одинокой и держать свои желания в руках. Встречу с Дорианом с трудом можно было бы назвать подарком судьбы - скорее выходкой дьявола. Чрезмерно красивый, вежливый, образованный. Он был копией романного героя, чье имя носил. Родители, пожалуй, были слишком скупы на фантазию. Впрочем, это не имело совершенно никакого значения. Аэлита видела в нем нечто такое, о чем всегда хотела знать, что хотела понять. На долю секунды ей показалось, что шрамы на ее теле могут затянуться, а сама она наконец-то поймет, что из себя представляет. Даже не столько поймет, сколько признает. Ведь в глубине души она всегда знала, кто она. Ему нужна была горничная, Аэлите - деньги. Довольно меркантильные отношения хозяина и подчиненного, которые, если быть честным, были вызваны совершенно не материалистическими прихотями обоих. Дориан желал познать ее. Аэлита, в свою очередь, желала того же - познать себя. Хотя мотивы обоим были совершенно неясны. Им так казалось. Аэлита, так искренне верившая в то, что у нее получится совладать со своими желаниями, понимала, что падает все глубже в пропасть. Острее всего она это ощутила, когда проснулась в постели Дорина. Засосы, синяки, новые порезы и слабость в ногах - ей настолько это нравилось, насколько и отбивало абсолютно любое желание жить. Пожалуй, она действительно могла бы с этим смириться, если бы не постоянно нарастающее желание изрезать Дориана в кровь. И ей было не столько жаль самого Дориана, сколько себя. - Почему ты сдерживаешь себя? - Потому что это вас убьет. - Мисс Милковски, вы меня недооцениваете. Он всегда называл ее "мисс", а она каждый раз пропускала несколько ударов сердца, слыша это. Было в его голосе что-то такое, отчего она сходила с ума. Тело начинало гореть, а дыхание учащалось. Пожалуй, это можно было назвать помешательством, хотя обычные люди дали бы этому более простое имя - влюбленность. Максимум же, который соглашалась принять сама Аэлита, - необузданная страсть. Дориан умело играл на ее слабостях и желаниях, словно опытный пианист. Он нажимал на нее ровно тогда, когда это было необходимо. И сама Аэлита с трудом могла сказать, имеет ли что-то против этого. В ее одинокой и грозной жизни наконец-то появились структура, в которой она видела хоть какой-то смысл. И это настолько ее радовало, что любые недостатки Дориана автоматически прекращались в достоинства. И весь тот эмоциональный раздрай, в котором она жила, уже не имел никакого значения. Пока не вспыхнула буря. - Аэлита! Убери нож. - Зачем? - Ты можешь пострадать. - Я страдаю больше положенного, Дориан. Просто дай мне умереть. Он не дал. Он не позволил ей даже оцарапать себя, ведь это было его привилегией. Он, такой загадочный и жестокий, взял на себя ее ношу. Он контролировал ее желания и направлял их в нужное русло. И мотив тут был до смешного прост - Дориан дорожил Аэлитой больше, чем кем-либо еще в этой чертовом мире. Была то любовь или же простое желание, он вряд ли мог сказать. Да и ему, в общем-то, было плевать. Дориан лишь делал то, что хотел, а хотел он ее. - Отпусти меня и живи дальше. - Нет.