Научи меня летать

Гарри стоял в коридоре, облокотившись о стену. Оставалось еще пятнадцать минут до окончания ужина, потом всех первокурсников префекты должны были отвести в их общежития. Гарри знал, что Гриффиндорцы живут в башне, второй по величине во всем замке. Весь Гриффиндор гудел об этом, и теперь Гарри знал про Хогвартс не намного меньше, чем ребенок из семьи волшебников.  Вот из Большого Зала вылетели взволнованные дети. Префект Гриффиндора собрал всех первокурсников своего факультета в одном месте и сказал им следовать за ним. В другом конце коридора мелькнули серые грозные глаза, которые уставились на Гарри. Поттер, смутившись, опустил взгляд.  "Да, этот самоуверенный паренек точно этого так не оставит. Почему же он не может дать себя защитить? Хотя с чего он взял, что я хочу защитить именно его? Может, я просто хочу устранить межфакультетскую вражду?" Гарри хмыкнул. Он не верил сам себе. "Устранить межфакультетскую вражду". Ага, в первый же день. С легкой руки Госпожи Удачи.  Нет, этот Драко Малфой точно чем-то зацепил Поттера. В чем - в чем, а в придурках он разбирался. Пожив в семейке Дурслей и почувствовав все прелести такой жизни, он имел право судить. Гарри мог сказать, что Дадли был жирным идиотом, Вернон - жадным и самонадеянным придурком, а Миссис Дурсль - самой настоящей тупицей. Подумать только, десяток с лишним лет в семейке этих... магглов. Более внушительного и правильного слова Поттер подобрать не смог. Хотя нашелся эпитет - жалкие магглы... Так вот, разбираясь во всех видах придурков, Гарри мог однозначно сказать, что Малфой таковым не являлся. Да, он определенно был противной и саркастичной сволочью, но он однозначно не был придурком. Так почему же он себя так ведет? Почему он дает им говорить о себе гадости, но не дает защитить себя? Все это не давало Гарри покоя. Драко обернулся на звук. Гриффиндор направлялся в свою башню. Он бросил последний гневный взгляд на этого легендарного Поттера, и тот отплатил ему тем же. В его изумрудных глазах читалось... Непонимание? "Ну и что же, интересно, ему не понятно?! Если я, конечно, правильно расшифровал его последний брошенный взгляд. Такими темпами кто-то точно надает ему по шее, и Гарри отправится в больницу святого Мунго. Хотя чего это я за него переживаю? Сдался мне этот "я - легенда".  Он себя повел в Большом Зале так, словно за меня переживает. Но, наверное, мне это только показалось, что очень странно. Обычно я без проблем разбираюсь в человеческих эмоциях. Здесь слишком много недоброжелателей, и я не хотел бы, чтобы этот зеленоглазый из-за меня пострадал. Он еще успеет меня возненавидеть. Что он вообще во мне увидел? Неужели, он хочет... дружить?" С Малфоем отроду никто не дружил, и последний прекрасно понимал это. Нет, никто не говорит о дружбе чистокровных, которую и дружбой-то тяжело назвать. Это было скорее взаимоуважение. Они уважали друг друга из-за того, что кровь каждого из них была чиста. А еще они терпели друг друга, потому что никто не хотел терпеть Круциатусы от их отцов. Они выбирали более простой путь. Еще была "дружба" из выгоды. Опять же, когда одним родителям что-то нужно от других родителей, но это все не устраивало Драко. Нет, он никогда бы не сказал отцу, что не хочет дружить с тем или иным ребенком. Он слушал отца, боясь боли. Хотя это вряд ли был страх, скорее нежелание.  Боли Малфой перестал бояться лет так в шесть. Почти каждую неделю его избивали, и мама, роняя горькие тяжелые слезы на раны сына, лечила его колдомедициной. Тогда эта боль превратилась в его страсть. Когда он понимал, что сделал что-то не так, но отец не знал этого, его организм отказывался верно функционировать. Его тошнило, рвало до тех пор, пока отец не наказывал его. Боль стала его зависимостью. Он чувствовал, что должен получить наказание, а если не получал его, то все его существо заполнялось липким чувством вины и нечистой совести... Пока Малфой думал о том, что же для него боль и наказание, Гарри попал в мир, где все было оранжевым и красным. Вселенная Гриффиндора. Поттеру очень понравилось в гостиной Гриффиндора. Красный цвет, правда, немного резал глаза, но, как оказалось, к этому было легко привыкнуть. Когда Рон понял, что он и Гарри теперь живут в одной комнате, его лицо исказилось гримасой недовольства. Гарри только внимательно посмотрел на него и опустил голову. Сколько раз он казнил себя за импульсивность и за то, что порол горячку в каждой не нравящейся ему ситуации... Вот и теперь он с сожалением поглядывал на Рона, разбирающего чемоданы. На сегодня у них не было никаких планов, и Гарри всерьез решил поговорить со знакомым. Тяжело вздохнув и исподлобья посмотрев на мальчика, Гарри робко позвал: - Рон? Ответ последовал незамедлительно: - Да?  В его голосе Гарри чувствовал все: и обиду, и горечь, и гнев, и даже злость.  - Послушай, прости меня за то, что... Рон вскинул голову и опалил взглядом Гарри: - Что? Простить? За то, что ты наорал на нас с Гермионой, как сумасшедший, или за то, что в Большом Зале ты защищал вражеский факультет и выставлял сплетниками нас? За что тебя простить Гарри? За то, что в первый день ты странно и глупо себя вел? За твою импульсивность, Гарри? Так скажи мне, за что тебя простить? - Я пытаюсь ответить, - заметил Гарри, - но ты не даешь мне и слова вставить! Рон рассерженно замолчал. - За свою импульсивность, - продолжил Гарри,  - я извиняться не стану. Иначе тебе придется извиниться за свою взрывоопасность, злость и умение делать поспешные выводы. А извинюсь я за то, что накричал на тебя и Гермиону. Стоило просто объяснить свою мысль. - Ты... - начал было он, но замолчал, увидев, что в комнату входит Гермиона. Она вошла, не смотря на Гарри, и, гордо вздернув подбородок, подошла к кровати Рона. - Ты с ним разговариваешь, Рон? - удивленно сказала она надменным тоном. Но Гарри понимал, что надменность - это не черта Гермионы. Скорее, гордость. А уязвленное достоинство сильно ранило девочку, и поэтому она хотела казаться как можно более независимо. - Он хотел извиниться, - сказал Рон, опустив голову и немного покраснев.   Едкие замечания не были стихией Гарри (скорее стихией Малфоя), поэтому он ничего не сказал про эту гордую девчонку. И, желая не усугублять ситуацию, он медленно подошел к Гермионе, заглядывал в ее, почему-то холодные и обиженные, карие глаза. - Я хочу извиниться и перед тобой, Гермиона, - искренне улыбнулся Гарри и добавил, - Я был не прав. Вообще эта черта была очень полезной. Умение попросить прощения, если ты ошибался. Некоторым людям это не свойственно. Именно они и теряют в ссорах своих самый лучших и близких друзей. Хотя... Может именно эти люди и получают способность двигаться дальше?... - Хорошо. Я прощаю тебя, Гарри, - сказала девочка, но глаза остались по-прежнему холодными. Гермиона была не из тех людей, которые прощали бы задетую гордость сразу же. Скорее всего, ей нужно было время. И это Гарри мог ей предложить.