Мэвилл драбблы

Её жизнь — сплошной тотальный контроль всего. Будильник на шесть утра, затем ещё один через пять минут, третий — через десять. Она всегда встаёт вовремя. У неё есть полчаса на то, чтобы принять душ. Холодный, почти обжигающе-ледяной, потому что так надо. Ещё двадцать минут на завтрак — чашку крепкого американо, потому что от еды по утрам её воротит. Пятнадцать минут на то, чтобы одеться в приготовленную с вечера одежду. Брюки, рубашка, начищенные ботинки, галстук. Она не хочет, но надо. Порой удается пройти мимо зеркала без отвращения. Такое достижение бывает тогда, когда она отмечает, что рубашка стала свободнее. Но потом всё равно отворачивается, кривясь. И смотрит на чёртово платье, которое она повесила для мотивации на самом видном месте. Нет, рано, Максин, рано. На то, чтобы поненавидеть себя, у неё есть лишние десять минут, которые она проводит у машины, выкуривая две сигареты на приятно-голодный желудок. До офиса она добирается окольными путями за двадцать минут. Знает маршрут наизусть. И предпочитает приезжать на работу заранее, чтобы запереться в своём кабинете и работать с бумагами, а не с людьми. Потому что люди обычно делают ей больно, сами того не желая. Её рабочий день начинается в восемь тридцать. — Эй, Максвелл. Сердце ёкает. Она вздыхает, понимая, что нужно обернуться. И оборачивается, пытаясь хотя бы не хмуриться, когда жмёт руку своему коллеге по работе. — Здорова, чувак. Чего-то ты помятый больно. Весёлые выходные с тёлочками, да? — локоть мужчины больно врезается ей под рёбра, но она лишь морщится. Затем прочищает горло и отвечает: — Ага, всё воскресенье меня полировали. Чего тебе, МакКолл? — Да ничё, просто бледный ты, будто не спал совсем. МакКолл прав. И это попадание пальцем в небо злит её. Выводит из себя, даруя неожиданно-острый прилив сил. — Ты квартальные видел? Там же косяк на косяке. Теперь понимаешь, с какими тёлочками я зависал? Исправлял то, что вы, дебилы, сделать не можете. А сейчас вали работать и перестань дрочить на порно под столом. Коллега поднимает руки, сдаваясь, и отходит назад, криво усмехаясь внезапному всплеску агрессии своего босса. — Ладно-ладно, не кипишуй, Тревельян. Ушёл я, ушёл. И действительно уходит, ворча себе что-то под нос. Максин вздыхает. Каждый раз одно и то же. Каждый раз та же самая песня, тот же интерес к её внешнему виду, каждый раз «мужик», «он», «чувак», «ну ты ж меня понимаешь, старик». На то, чтобы успокоить расшатанные нервы, у неё есть пять минут, сигарета и чашка зеленого чая. А потом она уходит в цифры с головой, пока перед глазами мир не начнет расплываться то ли от усталости, то ли от чувства голода. Иногда она отключается, впадая в подобие транса, и приходит в себя только тогда, когда её телефон начинает вибрировать на столе, съезжая по поверхности к краю. Будильники на каждый час, чтобы не отвлекаться. Сначала они её раздражали, но потом уже вошло в привычку и стало всё равно. В час дня она встаёт из-за стола и забирает со спинки стула пиджак. Проверяет карманы на наличие ключей от машины, пачки «Marlboro» и телефона. Запирает кабинет, выдыхая и разминая шею, потому что спина затекла. Останавливается на минуту, позволяя привыкнуть к и без того привычному головокружению. На парковке она снова курит, следом садясь в машину и выезжая в центр города. У неё есть пятьдесят минут, чтобы отдохнуть. Или устать. Обычно она только устает, блуждая по улицам. Она может позволить себе кофе. Крепкий, как утром, без сахара и сливок. Её знают в кофейне недалеко от офиса. И девушка-бариста приветливо улыбается каждый раз, когда видит её. Максин бы улыбнулась в ответ, если бы однажды краем уха не услышала, как её обсуждают за спиной. Такой красавчик. Необычный цвет волос. Красится? Хипстер? Он дорого одет. И приезжает только за кофе. Я хочу оставить ему свой телефон. Он классный. Но кофе хорош. И она готова стерпеть кокетство баристы ради наслаждения горячим напитком. В свой кабинет она опять возвращается уставшей. Словно пробежала марафон. И голова снова кружится. Ей это почти нравится. Почти… Часам к четырём она чувствует себя ужасно сонной, в висках пульсирует боль, а во рту пересыхает от того, что она вынуждена много говорить. Очень много. Она читает документы, пытаясь разобраться, но мысли путаются. Она смотрит на сидящих напротив людей в деловых костюмах, которые ждут от неё наставлений. Как говорить, что говорить, как себя вести в суде на допросе. Какой тон лучше использовать, когда спросят про потраченные на несуществующий корпоратив деньги. Как правильнее сказать, что сломал ногу на работе, чтобы все поверили про страховой случай. Раньше ей жутко не нравилось работать тут, а теперь всё равно. Поток клиентов заканчивается за полчаса до конца рабочего дня. В десять минут седьмого она уже закрывает свой кабинет на ключ и идёт к лифту. Стоять в ожидании каждый раз тяжело. Сил почти нет. Она облегченно выдыхает, садясь в салон машины, и откидывается на спинку кресла. Она смогла. Она прожила чёртов рабочий день и не сорвалась. Умница, Макси, молодец. Ты сможешь, детка. Ты справишься. Главное — не останавливайся. Ты уже почти дошла. *** У неё есть календарик. Стоит на комоде в спальне. Простой, неброский. Рядом с ним зелёный маркер, которым она галочкой отмечает каждый день. Ещё есть красный — им она ставит жирный крест, перечеркивая ту дату, когда не смогла удержать себя в руках. Обычно это выходные. Реже — середина недели. Это те дни, когда жизнь напоминает не черно-белый фильм в чуть убыстренном темпе, а адское пекло, где время издевается и течёт невыносимо медленно. То время, когда она бесцельно лежит на кровати, проклиная себя, когда не может шевельнуть и пальцем, когда корчится от боли, сбивая простыни, потому что желудок словно перекручивают тысячи раз и завязывают узелком. Её бросает то в жар, то в холод, сильнее, чем обычно, а мир сходит с ума, давая ощущение, будто она катается на карусели, движущейся в темпе Формулы-1. Тогда она уговаривает себя. Уговаривает себя потерпеть, ведь осталось всего каких-то жалких двенадцать дней до конца. Но она не может, она срывается, впихивая в себя столько еды, сколько не видела за последние две недели. У неё нет чувства голода, нет чувства насыщения, есть только черная дыра внутри, которая заставляет её хотеть больше, а потом резко схлапывается, и она стоит на коленях в туалете, выблёвывая всё, что съела. Следом — привычное дело — истерика. Ненависть, жгучая и отвратительная. И голос, эхом проклятий звенящий в ушах. Мерзко от самой себя, мерзко от того, что снова придётся считать дни заново. Счётчик с любовно вытерпленными ею, доставшимися кровью и потом восемнадцатью днями по нулям. Она давно перестала говорить себе что-то в духе: «Ты продержалась больше, чем в прошлый раз. Ты молодец». Теперь она только лишь винит себя, что не смогла потерпеть ещё дольше. Потеря контроля — её персональный котелок с кипящим маслом рядом с серийными убийцами. Но с каждой попыткой немного легче. Сколько ужё у нее? Три? Четыре? Неважно. Остаток дня и всю ночь Максин проводит без сна, забравшись на кровать с ноутбуком, чтобы по-тихому полистать форумы, где она находит поддержку в словах других девочек, которые помогают тем, кто сорвался. Она не заходит, не оставляет комментариев, она просто читает. Смотрит фотографии и на секунду забывает, что такой, как они, ей не стать, сколько бы она усилий не прикладывала. А когда вспоминает об этом, то переводит взгляд на одиноко висящее платье. Тогда становится не в силах держать всё в себе. Она снова впадает в состояние, граничащее с нервным срывом, когда внутри бурлит злость и обида, ярость и боль, всё смешивается в дикий коктейль эмоций, выжигая её изнутри. Она готова рвать на себе волосы, сдирать кожу, лишь бы избавиться от этого. Ей с каждым разом нужно всё больше времени, чтобы взять себя в руки. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони и встаёт с кровати. Прилив сил уходит, возвращая головокружение. Максин включает свет в комнате и сдергивает черный занавес с зеркала. И всё заново. Она люто ненавидит того мужчину, что видит в отражении. Ненавидит, потому что он чужой. Ненавидит, потому что то, что он сделал, она исправляет радикальными методами. И страдает от этого. У «него» тоже есть пунктик на тотальном контроле. Бег, спортзал, раздельное питание. Мышцы, чтобы девочки сходили с ума от торса. И результат был достигнут. «Он» отчаянно хвалит себя за то, что делает. Но удовлетворения не ощущает совсем. Ведь «он» ещё не понимает, не знает о себе ровным счётом ничего. Широкие плечи, рельеф мышц, сильные ноги. Вены на накаченных руках, которые, кажется, раньше могли поднять больше пятидесяти килограмм. А зачем? Максин это не нужно, никогда не было нужно. Она провела долгих двадцать два года в отрицании, в попытках сделать себя мужчиной, чтобы потом один случай раскрыл ей глаза на происходящее с ней. Чтобы потом она месяцами мучила себя, истязая, отказываясь от еды и вливая в себя столько воды, что становилось тошно. Чтобы она потом пыталась избавиться от всего мужского в себе этими пытками, скидывая вес. Начальная цифра: девяносто шесть килограмм. Месяц умеренной физической нагрузки и перестройка диеты. Девяносто два. Месяц отказа от физической нагрузки и новая диета. Восемьдесят семь. Почти два месяца голодания. Семьдесят три. У неё по-прежнему слишком широкие плечи. Это не исправить никогда. У неё по-прежнему широкая талия и грудь. Большие грубые ладони. Она по-прежнему слишком высокая. А ещё более выдающиеся скулы приводят её в восторг вперемешку с ужасом. Сейчас она, пожалуй, выглядит точно так же, как когда курила травку, напивалась, трахалась с кем попало и, недолго, но сидела на героине. Глядя в зеркало, Максин ловит себя на мысли, что, возможно, жизнь в пьяном наркотическом угаре была бы куда приятнее, чем та, какую она сейчас ведёт. Потому что тогда она могла забыть о себе. Забыть и лишь наслаждаться тем, что было. Но нет, так как вся её жизнь — это тотальный контроль над всем. И если она сорвётся, то все старания пойдут псу под хвост. В шестьдесят девять она влезла в платье. Плоско, тесно, ужасно нелепо. Открытые плечи и уродливый шрам коже заставляли её нервно натягивать лямки повыше. На пару мгновений ей даже понравилось то, что она увидела. А потом снова пришла ненависть. Захлестнула душной волной, заставляя быстро стянуть с себя одежду. И о чем она только думала? У неё же, блядь, член было видно. Она забрасывает платье подальше, стараясь не вспоминать. Ей плохо, мерзко и… мерзко. И этот голос в голове… порой ей хочется оглохнуть, но это не помогло бы. Она всё равно будет знать, что коллеги на работе шепчутся, что девушка-бариста теперь думает, что «он болен, бедняжка», и улыбается ещё усерднее, что в магазинах персонал хихикает, когда она заглядывается на витрины с одеждой, которую она отчаянно хотела бы когда-нибудь носить и не ненавидеть себя. К сожалению, это невозможно. Потому что она боится выйти к чёртовому мозгоправу, что клятвенно обещает помочь, сверкая улыбкой с фотографии на сайте собственной клиники. Макси жмурится, подавляя приступ паники. Она снова слышит, как отец кричит, что упечёт её в психушку, если она не станет «нормальным мужиком». Снова видит, как мать смотрит на неё, будто на прокажённую, чувствует, как внутри разгорается пожар ярости. Она доверилась матери. Доверилась, а та её предала. Отвернулась и растрепала всё Берти. Шлюха. Паскуда. Мразь. В отместку Максин рассказала отцу, что Маргарет спит с пожарным. На что ей отвесили оплеуху, окатив надменностью и ехидством. «Думаешь, я не знал? Я позволяю ей трахать его, чтобы она не мозолила мне глаза. Иди работай, Максвелл. Не суй нос не в свои дела». Максин ненавидит их. Пожалуй, почти так же сильно, как ненавидит себя. Всю эту прогнившую семейку, полную лжи и уродства. Самое смешное, что она точно такая же. Фальшивка. Сплошь ненастоящая, поддельная. Иногда ей кажется, что та девушка с форумов права. «Ты извращенец. Мужик в платье. Фу. Женский член? WTF, чувак?! Сходи в дурку проверься, трансосек». И раз за разом приходится давить подобные мысли. С переменным успехом, но выходит. Ей нельзя терять контроль. Но она с каждым новым днём, с каждой бессонной ночью, с каждым приступом головокружения и отвращения к себе понимает, что держаться будет невозможно. Что контроль ускользает из её рук. Что скоро она станет марионеткой, поменявшись местами со своими проблемами. *** В следующий понедельник она пропускает работу. Не выходит из дома три дня, не отвечает на звонки. В четверг едет в офис и без объяснений запирается в кабинете, проводя полдня в бумажках. Спускаясь покурить, едва не падает в обморок, но вовремя хватается за перила. В голове звенит тревожный звоночек, от которого она отмахивается. В пятницу она понимает, что не только не может заставить себя выйти из дома, но и не в силах даже доползти до кухни, чтобы выпить воды. Снова что-то напряжённо звенит внутри, но она не в силах разобраться в этом. В воскресенье ей лучше. Возможно, потому что она выспалась и немного размялась. Бодрости хватает ровно до вечера. Празднуя нежданный прилив сил, она снова достаёт несчастное платье. Оно не облегает, немного свободно. И это ощущение вызывает улыбку. Преисполненная эйфории, она решает пройтись по улице и взять кофе. Её немного потряхивает от страха и волнения. Но это ощущать куда приятнее, чем ту черноту, что царит в квартире. Она почти уверена, что всё хорошо, пока… — Эй, это ты?! Она недоуменно хмурится, поворачиваясь к хамоватому низкорослому мальчишке, который пару минут назад зашёл в кафе. — Я с тобой говорю, извращенец ряженый. Максин морщится, понимая, что обращаются к ней. Конечно. А к кому ещё? Здесь только она подходит под это описание. Сразу становится гадко. Она быстро платит за свой заказ, недовольная фактом, что ей испортили весь день. — Я тебя не знаю, дай пройти, — она очень сильно жалеет, что открыла рот. Рыжий мальчишка в кепке заливается смехом, а потом говорит очередную мерзость, от которой всё в груди противно ноет. — Конечно, ведь я свои фотки в сеть не выставляю! Иди отсюда, придурок. Ищи себе другое место для того, чтобы посветить своим членом под платьем. Фу, квирня. Максин едва не стискивает картонный стакан в своих руках, сдерживаясь, чтобы не выплеснуть горячий кофе нахалу в лицо. Она плотно сжимает губы, смаргивая выступившие от обиды слёзы, и быстрым шагом уходит прочь. Уже у машины она переводит дыхание, давя всхлип. Делает ещё один шаг и теряет равновесие. Земля словно уходит из-под ног, а желудок перекручивает, заставляя её зажать рот, чтобы не выблевать… ничего. Желчь. Она чудом успевает опереться о капот машины, разливая кофе себе под ноги. Плевать. Так плохо она никогда себя не чувствовала. В глазах темнеет, дышать очень трудно. Она, кажется, даже хрипит, заставляя себя хватать ртом воздух. Она почти не ощущает своего тела. И видит, как тоненькая нитка, соединявшая её и мнимый самоконтроль, рвётся с оглушающим звуком. *** «Эй, слышишь. Что с тобой такое? Ты чуть не упал у своей тачки». «Не твоё дело». Она уже поняла, что «рыжий мальчишка» — не кто иной, как та самая девушка, с которой она стабильно каждый вечер спорила по поводу собственного ощущения. «Мы, конечно, не ладим. Но ты херово выглядишь». «Отвали, а. Поиздеваться хочешь? Ты уже достаточно сделала, унизив меня в кофейне. Иди нахуй». «Сходи к врачу, мудак». Максин злилась. На свою слабость, на ту девушку, на себя. Больше всего на себя. За то, что сорвалась. И на этот раз не в неконтролируемое поедание, а в голод. За то, что не может обратиться за помощью. За то, что большинство времени ей кажется, что с ней всё в порядке. И этот внезапный интерес к своему состоянию от той, кто постоянно в течение нескольких месяцев говорил ей, что она ненормальная. Злило. Бесило. И заставляло ещё больше ненавидеть себя и придерживаться того курса, что она наметила. Тогда работу она стала посещать реже, потому что постоянно хотелось спать. Тогда она вырубила телефон, потому что Берти решил достать её звонками. Плевать. Плевать на всё. Пока однажды тело не подвело её в самый неподходящий момент. И тогда, очнувшись в больнице, потому что потеряла сознание посреди дороги, она поняла, как сильно влипла. Слушая врача, который спрашивал, как давно и по какой причине она отказалась от еды, она бездумно смотрела на трубки, на капельницу, на свои руки, которыми едва могла пошевелить. Её называли Максвеллом, как положено по документам. За ней вёлся присмотр, хотя больше всего она хотела остаться одна, чтобы выпустить наружу все скопившиеся эмоции. Её, чёрт возьми, даже направили к психологу, как только она смогла ходить и не бояться, что рухнет в любой момент. К ней даже заглянула та девушка. Оказывается, именно она оказалась рядом и вызвала скорую. Она даже доехала до больницы и удостоверилась, что с Максин всё в полном порядке. И зашла её проведать. — Ты идиот. Начни есть и прекращай доводить себя из-за шизы в голове, — она выглядела недовольной и обеспокоенной одновременно. Будь у Максин желание, она бы высмеяла это сочетание эмоций. — Уйди. Мне и без тебя хреново. — Да уж, я вижу. Честно, проверься у психиатра. Это уже нездорово. Вместо ответа Максин закрывает лицо руками, срываясь в плач. Она будто не знает, будто не понимает, будто сама не считает себя неправильной и мерзкой. Будто одного напоминания самой себе об этом мало, и рыжая сейчас, как и весь мир вокруг, вываливает на неё ещё больше дерьма, чтобы было невозможно вздохнуть. — Эй, ну, давай без этого. Если бы она, блядь, могла без этого. Если бы… *** Когда пришло время навестить психолога, Максин была готова. Днями напролет она прокручивала в голове, что может произойти на приёме. Что могут спрашивать, что она может ответить, как отреагировать. Было страшно и волнительно одновременно. И это только подстегивало узнать. Но, оказавшись в кресле напротив женщины в халате, она растерялась. Язык словно прилип к нёбу, а нервная дрожь охватила всё тело. Проще было сказать о низкой самооценке и унижении со стороны семьи, чем признаться чужому человеку. Глупый страх воплощения отцовской угрозы в жизнь завладел ей целиком и полностью. — … Тревельян, сэр? Макси дёрнулась, выпадая из своих раздумий. Она судорожно выдохнула, проводя рукой по волосам и зачёсывая их назад. И едва разлепив пересохшие губы, произнесла: — Мэм. — Простите? — Психолог недоуменно нахмурилась, не понимая, к чему клонит её пациент. — Максвелл? Она скривилась, медленно качая головой и до боли сжимая пальцами колени: — Максин. Максин Тревельян, мэм, — она неуверенно подняла взгляд на психолога, облизывая губы и твёрдо продолжая. — Я транс-женщина.