Клятва Гиппократа.

Что самое страшное в работе врача? Наверное, это клятва Гиппократа. Когда ты стоишь, окруженный своими одногруппниками, когда ты видишь их встревоженные, возбужденные глаза, блестящие и такие родные, когда голос ректора, что все девять лет грозился вытурить тебя вон, сливается в ушах в один монотонный гул, именно тогда твои колени начинают подкашиваться, а давно вызубренный текст выветривается из твоей головы напрочь. Называют твое имя. Ты выходишь вперед, мельком осматриваешь алый диплом, в котором летящим почерком написано заветное слово «онколог», ты кладешь правую руку на сердце, слыша, как затихает гомон в зале, а левую - на красную корочку. Твое имя далеко не первое в алфавитном списке, но зал все равно настораживается, как в первый раз. Потому что это важно. Ты прикрываешь глаза, и слова вспыхивают огненными залпами у тебя перед веками. Ты говоришь громко, четко, чтобы слышал весь зал, вся страна и весь мир; в твоих словах вся решительность девятнадцатилетнего пацана, каким ты был, когда ступил на порог медицинского; в твоих словах профессионализм юного специалиста, каким ты стал теперь; в твоих словах ужас пятилетнего мальчишки, который только что узнал, что его лучший друг погиб из-за какого-то членистоногого*… «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла»…Маленькая пауза, а в сознании зреет вопрос, которым задается каждый онколог - что же есть лечение рака? Они, врачи, должны избавлять от мук, нести надежду и жизнь, но есть вещи, с которыми бесполезно бороться. Рак. Продлевая жизнь, они обрекают человека на страшные муки, тем самым нарушая все принципы и правила, какие только могут быть у врачей. Так есть ли смысл ему, онкологу, давать клятву Гиппократа? - Клянусь, - произнес Хенрик Хансон, открывая глаза и решительно глядя вперед себя. В зале зааплодировали.

***

Вот так Хенрик Хансон, уроженец Дании, два года назад стал онкологом-педиатром. Работал он теперь в небольшой клинике в Южной Америке, там, где снег выпадал только в холодильнике, что Хенрика несказанно огорчало. Но платили очень приличные деньги, загар не сходил круглый год, а девушки в очень пикантных маечках никогда не обделяли светловолосого северянина своим вниманием. Хенрик жил двумя жизнями: бабник-алкаш ночью, спускающий деньги направо и налево, и добрый, чуткий, «самый прикольный» и любимый врач-онколог в детском отделении местной больницы. Хотя многие называли его хосписом. Сюда, на Юг Америки, приезжали больные со всего света. Целый комплекс зданий, именующийся «Монолитом», считался одной и самых лучших больниц Америки и вообще всего света. Отделение Хенрика было одним из филиалов «Монолита», и находилось за чертой больничной территории, чтобы «детки могли наслаждаться свежим воздухом». Особенно те, у которых вместо легких остался кусок сгнившего мяса. Хенрик был молодым, веселым, беззаботным, слишком непринужденным для места, над которым нависла роковая аура. Именно поэтому больные и любили его. Хотя они и считались детьми, но из-за мутации собственного организма, как казалось Хенрику, взрослели быстрее: вскоре даже семилетним надоедало, что с ними обращаются, как с фарфоровым яйцом. Умирающие дети все еще были полноценными людьми, пусть за некоторые их органы и работали многочисленные пищащие аппараты. Кроме того, Хенрик всегда «был в теме»: знал, что сейчас модно, активно употреблял в своей речи сленг, слушал ту же музыку, что и его пациенты, понимал, что «Николас поступил как свинья» и «Эмили оказалась набитой дурой». Он делал комплименты девчонкам, которые никогда не почувствуют мужской любви - они мило краснели, и их лысые головы странно контрастировали с розовыми щечками. Он рубился с пацанами в приставку, яростно обсуждая игры и стараясь не думать, что его очередной напарник не доживет до выхода второй части. А вечерами Хенрик лапал смуглых шлюх и хлестал виски. Позже он думал, что так могло бы продолжаться до глубокой старости. В принципе, его все устраивало: алкоголь помогал забыть медленно гаснущие глаза очередного пятнадцатилетнего друга, а стоны глушили в голове слабый предсмертный хрип, который вырывался из стонущей груди под аккомпанемент рыдающих родителей: «Можно, Хенрик побудет здесь?». Им так было спокойнее. Но все изменилось, когда однажды на столе Хенрик обнаружил досье очередного пациента. Иван Брагинский, 16 лет, Россия. При более тщательном изучении выяснилось, что Брагинский - сирота из приюта. Хенрик присвистнул: лечение в «Монолите» стоило не так дешево, и сирота вряд ли мог себе позволить подобное удовольствие. Позже выяснилось, что деньги добыли с помощью государственной благотворительной программы на федеральном канале, и на руку сыграло то, что Иван с самого рождения был ходячей аномалией: его волосы были странного пепельного оттенка, а глаза светились мягким аметистовым огнем. При рождении ребенок перенес какое-то заболевание, потом - еще одно, не позволявшее ему встать с кровати полтора года, а к пятнадцатому году жизни все его болячки превратились в полноценную злокачественную опухоль, а точнее - рак пищевода. Иван был с севера, и Хенрик сразу понял: они станут друзьями. Он не ошибся. Веселый, с чуть хрипящим голосом (оно и понятно при его болезни), Иван восседал на койке и смотрел глупое шоу, идущее по телевизору. Волосы у русского были растрепаны, глаза блестели задорным огоньком, и он казался вполне здоровым, если бы не очень тонкие руки и ноги, выдающие потерю веса - второй признак рака пищевода. Брагинский был разговорчивым. Обычно пациенты, только прибывшие сюда, находятся в полной уверенности, что их везут на убой, и поэтому брыкаются, орут и бьются в истерике. Иван же спокойно болтал ногами и весьма живо рассказывал, что его самочувствие просто отличное, разве что глотать чуть дискомфортно, что в России у него остался лучший друг - альбинос Гилберт, «такой же «недокрашенный», как я», - и что ему просто необходимо вылечиться, ведь «он обещал». Хенрик и не заметил, как просидел с подростком до вечера, болтая и рассказывая о себе, Дании, Америке. За три дня, что Иван сдавал все необходимые анализы, Хенрик успел здорово к нему привязаться. Русский плохо играл в консоль, зато бесподобно рассказывал истории и анекдоты, лишь изредка замолкая, чтобы отдышаться и прокашляться. Он таскался с Хенриком повсюду, куда тот разрешал ему ходить, да и Хансен не был особо против: Иван был одним из тех немногих, чьи ноги еще были в порядке. Брагинский сетовал, что здесь нет зимы и холода, который ему очень нравился, трещал про своих друзей в приюте, про учебу и дальнейшие планы, слушал про жизнь Хенрика, про его работу и хобби, в общем, потихоньку из разряда «приятеля» переходил в категорию «лучший друг». Они оба любили нездоровую пищу, любили шуточно бороться, любили подкалывать друг друга и вместе смотреть фильмы. Хенрик был в восторге от мальчишки. Но не от его анализов. Между второй и третьей стадией. Не смертельно, конечно, но хреново. Рак пищевода обладал весьма каверзным свойством: на первых двух стадиях, когда он был еще легко излечим, он почти не подавал признаков своего существования. Подумаешь, голос стал чуть хрипеть, а дыхание изо рта стало не самым приятным - с кем не бывает. Но вот на третьей стадии пациент стремительно терял вес, голос, способность проглатывать пищу и обретал привычку избавляться от еды сразу же после ее приема. Люди били тревогу, а врачи качали головами - выживших на третьей стадии было около десяти процентов. На четвертой - ноль. Именно поэтому Хенрик тотчас прогнал Ивана по всем химиотерапиям, каким только мог. Брагинский облысел, стал еще тощее, но рак стал развиваться намного медленнее, давая Хенрику еще немного времени. А Брагинский, как только он очухался от неприятных ощущений, стал цвести и пахнуть, как прежде, совсем не замечая тревоги Хансена. - Я привык, - сказал он однажды, и это подтолкнуло врача на мысль, за которую он потом благодарил Бога: проверить историю болезни русского. Назначенная на следующей неделе операция была отменена в связи с аллергией на наркоз. Список препаратов все сокращался: аллергия, непереносимость, вызывает приступы астмы, вызывает тошноту, отторгается организмом… При следующем рентгене выявили первую метастазу. Брагинский пришел в восторг. - Какая прикольная хрень, - с энтузиазмом вещал он, рассматривая снимок и изредка оглядываясь на глотающего валерьянку Хенрика, - это же и есть те самые блямбы, которые образуются отмершими клетками и которые впоследствии меня задушат? - Да, - выдохнул Хенрик, падая в кресло. Оставалась только лучевая терапия. Которая не дала результатов, и на следующем снимке было уже три нароста. Ивану становилось трудно глотать: теперь он гораздо медленнее кушал, тщательно прожевывая пищу и с усилием пропихивая ее в желудок. Русский стремительно терял вес - проступили острые скулы, - и Хенрик задумывался о переходе на жидкое питание. Но Иван решительно говорил: - Пока не изобретут жидкие чипсы, я не буду питаться через эту глисту, - и продолжал жевать картошку, с каждым раз морщась все сильнее. Постоянное чувство голода не отступало. Оно, как и вялость, боль в груди, нервозность, потихоньку напирали на русского, на то ведь это и были одни из самых опасных симптомов. Но резать все равно было намного опаснее. Но когда у Брагинского появились отдышка, постоянная тупая боль в легких, приступы удушья и спазмы в пищеводе, Хенрик не видел другого выхода. А когда русского вырвало прямо на собственную постель, стоило ему увидеть завтрак, Хансен решил - режем. Судьба любила Хенрика - операция прошла успешно. Да, были некоторые трудности с наркозом, да, приходилось постоянно держать наготове дефибриллятор (те самые утюжки, которыми заводят сердце), но в конечном итоге метастазы удалили, а заодно и прочистили весь пищевод и желудок - рак начал расползаться. Когда Иван очнулся, над его кроватью гордо светилось БПР - без признаков рака. Но домой его Хенрик все равно не отпустил - почему-то ему казалось, что судьба подкинет ему еще одну подлянку, и хотел быть во всеоружии. Позже он понял, что это были лучшие полтора месяца в его жизни. Брагинского пристроить было некуда, и он жил в съемной квартире Хансена, на правах «женушки» или младшего брата. Ивану было тяжело ходить, но он все равно умудрялся готовить к возвращению Хенрика что-то на ужин, и даже доползал до двери самостоятельно. Хенрик кормил его только здоровой и легкой пищей, боясь, что рак вернется. А потом Хансен позволил себе то, что никогда раньше не позволял - отпуск. Целыми днями они лежали на диване, разговаривая ни о чем и смотря фильмы. Лето было в самом разгаре, и у Ивана проступили веснушки - это Хансена очень сильно умиляло. Способность кушать самостоятельно вернулась, а вместе с ней и щеки русского, которые было так приятно тискать. Они ходили на пляж, гуляли по городу, ездили на природу. За все это время Хенрик ни разу не наведался в бар, и ни разу даже не подумывал о мимолетной интрижке. Иван в качестве тренировки пробегал порой около двадцати метров, а потом Хенрик нес его до машины на руках - ослабленные легкие с трудом переносили подобные нагрузки, но Брагинский, его светящийся изнутри любовью к жизни Брагинский, все равно боролся. Такой красивый, милый, забавный и невероятно сильный для своих 16 лет. И как Иван полюбил эту жизнь, Хенрик полюбил Ивана. В тот злосчастный день у Хенрика кончался отпуск. Он вытаскивал из шкафа свой белый халат, мысленно считая, скольких он уже не увидит, когда вернется. Иван сидел на диване, когда внезапно охнул, встал на ноги, покачнулся, и рухнул на пол, крича и воя от боли. Хенрику показалось, у него поседели волосы. Внутри лопнул вязкий липкий комок страха, и он на дрожащих ногах вынес русского из дома и отвез в больницу, кажется, всю дорогу боясь вздохнуть. Иван терзал свое многострадальное горло криками. Было страшно и горько. Капельница. Обследование. Веселый смех Брагинского, только пришедшего в себя. «Мне просто ногу кольнуло». Анализы. Результаты. Из личного дела убрана пометка БПР. Остеосаркома - рак костей. Обычно забирает только конечность. Но если она голодна, поглотит все остальное. Когда русский узнал, он только грустно улыбнулся. Ногу Ивану ампутировали по колено. Впервые за все время их знакомства Хенрик видел, как Иван рыдает. В больнице слезы - обычное дело, но не слезы любимого человека. Брагинский давился плачем, хрипел, затыкал себе рот и выл, не в силах справиться с разбитой нервной системой. Хенрик сидел рядом, глядя его по голове. Блестящий протез он держал в руках. Брагинский вцепился в его халат, оставлял царапины на шее доктора, и не переставал плакать. Лишь спустя полтора часа он, совершенно измученный, отключился. Второй раз ставя пометку БПР, Хенрик молился: пусть это раз и навсегда. Пожалуйста, прошу вас. Пусть он живет. Иван осваивал протез около трех месяцев. Пришел сентябрь, листья пожелтели, но все еще было тепло. Они выходили на задний двор, где Иван героически ковылял тридцать, сорок, пятьдесят шагов до Хенрика, подбадриваемый его криками и смехом. Иван смеялся сам, и пробовал даже бегать: иногда получилась. Он добегал до Хенрика, и падал в его объятия, радостно хохоча и чувствуя себя совершенно счастливым - он и не припомнит, чтобы его тело было настолько легким и здоровым. А ночью, когда Хенрик спал (так думал Иван), Брагинский ползал по квартире, не в силах справиться с бессонницей - его постоянно подташнивало от таких нагрузок. Иван очень надеялся, что от нагрузок. Пожалуйста, от нагрузок, слышишь, глупое тело, только от них, и не от чего больше! Ты приносишь страдания мне, твои идиотские мутации мучают меня, но Хенрику страшнее и больнее в разы, он ни в чем не виноват! Это только ты, ты, блядское тело, дибильный организм, никчемная болячка, а не Хенрик! Ты, ты, ты!!! Он ведь такой хороший… Когда Ивана вырвало после завтрака, он упал на колени перед Хенриком, бился головой об пол и просил прощения. Он рвал на себе волосы, его корчило от боли и безнадеги, он почти сошел с ума - а Хенрик только хлестал виски, надеясь, что Ваня не заметит его мокрых щек и трясущихся рук. Когда делают рентген, места, пораженные опухолью, светятся на снимке желтым и рыжим. «Наверное, я весь буду светиться, я ведь и есть большая опухоль», - думал Иван, накаченный успокоительным до отвала. Когда он в третий раз зашел в больницу, медсестра прижала его к груди и разрыдалась. Пришлось давать и ей таблетки. Хенрика оставили снаружи. Бервальд, его коллега, видел блеск глаз датчанина, и узнавал в этих тоскливых, полных отчаяния глазах себя четыре года назад, когда некий Тино Вяйнямёйнен поступил в их отделение с почти нерабочим легким. Иван вышел медленно, покачиваясь из стороны в сторону. Бервальд придерживал его за плечо. Хенрик вскинул голову, и глаза его на миг блеснули лихой надеждой, что это никакая не опухоль, и что Ваня просто отравился вчерашней рыбой - но Бервальд протянул ему снимок, грустно опуская голову и одними губами шепча «Я сожалею». Правая нога. Правая ключица. Почти все левое плечо. Паховая область справа. Небольшая точка в левой лобной доли головного мозга. Три точки на левом легком - аж три «очага», а не один, как бывает обычно. Желудок цел. Злосчастное горло - тоже. Левая нога - здорова. Ивана колотило. Ходячий мертвец. Сгорит за три месяца, если не меньше. Никаких шансов, если, конечно, не научаться за это время перемещать душу в другое тело. Это негодно. Это - аномалия с самого начала. Он и есть опухоль. Лечась, он отрезал сам себя. Он опухоль на теле общества. И он поразил здоровый орган - Хенрика. - Прости меня, - внезапно прошептал Иван, отчего врач резко вскинул голову, - прости меня, но он не уходит. И никогда не уйдет. Я старался бороться, но… Плакать сил уже не было. Ивана положили в постоянный диспансер, откуда он выходил разве что в туалет. Бервальд знатно поколдовал в верхах, и теперь у Хенрика был только один пациент, который медленно сгорал у него на глазах. Иван все еще был веселым, беззаботным, но дышать ему становилось все тяжелее, а по ночам его мучили адские боли, от которых сворачивало внутренности и ломало кости. Теперь его постоянно рвало, и русскому было очень стыдно за это, но Хенрик наоборот подбадривал, говоря, что так организм борется с заразой. Иван в ответ язвительно говорил, что его организм похож на половую тряпку уборщицы - всю грязную и в дырах. Хенрик парировал, отвечая, что теперь организм русского похож на фирменную вещь из самого дорогого бутика города. Все их диалоги были похожи, но каждый неповторим: - Не мог бы ты блевать в другую сторону, я уже задолбался менять халаты. - В детстве я хотел стать пожарным, не мешай мне исполнять мечту.

***

- У тебя очень сильный иммунитет! - Согласен, только жаль, что его забыли в меня вложить.

***

- Как можно так любить футбол, что смотреть его целый день? Пошел бы лучше прогулялся, а то время попросту тратишь. - Неправда, я обучаюсь у наших футболистов новым методам ходьбы на протезах. К концу октября Ивану стало хуже. Он почти не вставал с кровати, целыми днями разглядывая потолок над головой и еле шевеля губами. Питался он теперь через трубочку, внутривенно. Ходил все еще в туалет, но с каждым разом ему становилось все тяжелее. Реагировал медленно, вяло, и даже кричал от боли теперь на несколько нот тише, чем раньше. Иногда, когда Хенрик пытался его веселить, в глазах его загоралась искорка, а на губах блуждала призрачная усмешка. Он просил Хенрика не уходить, ведь ему становилось страшно одному. Всем страшно умирать в одиночку. Обезболивающие закачивали через капельницу постоянно. Иван привык к урчанию приборов, поддерживающих в нем жизнь. Он часто вспоминал холод России, шутки Гилберта, свою школьную парту, свою приютскую комнату. Ему хотелось плакать, но спазмы вызывали новый приступ боли, поэтому он лишь сильнее сжимал руку Хенрика, которого почти не отпускал. Врач сам никуда не уходил: уставая, он спал на коленях около кровати, а Иван держал его за руку. И когда он не спал, тоже держал. Он не мерз, но рука Хенрика была по-особенному теплой. Фонд «Желание» объявился в начале ноября. Все еще было тепло. Иван уже ненавидел лето. Ему казалось, что из-за него он и живет: когда оно кончится, прекратятся все эти боли и он наконец-то сдохнет. Когда жирная тетка, пахнущая отвратительными духами, перед камерой распиналась на ломаном русском, что они исполнят любое желание мальчика (Хенрик громко спросил, где же они были до этого, когда мальчик мог еще самостоятельно ходить и двигаться, но Бервальд наступил ему на ногу), Иван попросил снег. Тетка опешила. Брагинский попросил привезти хоть коробочку снега, хоть стаканчик - но настоящего, русского. Прошептал, что скучает по дому. И по Гилберту. Попросил передать ему привет, если они его встретят. - Он противный и белый, как снег, - еле усмехнулся Ваня, - когда скажете ему, что я умер, он начнет громко ругаться и обзывать меня придурком. Наверное, он прав. «Желание» обещало привезти и снег, и Гилберта. Ночью Ваня плакал - было больно. Хенрик прижался к нему, делясь своим теплом, а Ваня умолял его выдернуть розетку, чтобы легкое, которое уже прогнило насквозь, перестало работать, и он наконец-то умер. Хенрик покачал головой. Ночью ему снилась клятва Гиппократа. Снег они привезли. Гилберта - нет. Он не смог поехать, потому что «слегка приболел» - но Хенрик видел желтые пятна на его щеках, когда он говорил по скайпу с Ваней. Желтые пятна, характерные для язвы. Что же вы за парочка-то такая, а. Иван, наверное, ничего не понял - ему вкололи лошадиную дозу обезболивающего, - но Гилберт разрыдался, говоря, что никогда не забудет Брагинского. Иван смеялся, отвечая, что тот про него живого-то не всегда помнил, а тут…Бервальд вылетел из палаты. - Жаль, много чего мы не успели, Брагинский. Ни влюбиться, ни напиться, ни жениться…. - Я успел, - прошептал Иван, глядя на выпученные глаза альбиноса, - влюбиться успел. Вечером Брагинскому стало намного лучше. Он сам сидел, впервые за два месяца ел нормальную пищу (даже пакетик запрещенных чипсов), смеялся и много говорил. Хенрик был рад. Ему даже показалось, что Иван идет на поправку, но потом он вспомнил, что от болезни русского нет спасенья. Контейнеры-холодильники с настоящим русских снегом стояли в комнате. Они приятно охлаждали воздух, и дышать было очень легко. Когда больница легла спать, Иван, кажущийся совершенно здоровым при свете луны, таким, каким он сюда прибыл, прошептал: - Давай вернемся домой. Хенрик рассыпал снег на полу. Его было много, и казалось, что они оказались посреди ночной снежной долины. Хенрик снял обувь, становясь голыми ступнями на снег. Помог подняться Ивану, пристегнуть протез. Приборы запищали, но Хенрик сорвал с русского все проводки, впервые за долгое время оставив того наедине с самим собой. Иван стоял плохо, ноги подкашивались, и Хенрик поставил его ступни на свои, не давая русскому касаться пола. Протез чуть врезался в ногу. Так они и стояли, обязавшись под луной, и чувствуя холод и тепло друг друга. И на миг им захотелось, чтобы ничего это не было - ни рака, ни снега. Ни этого мира. Можно было бы быть эфиром, и быть чем-то единым навеки. Но Иван скоро станет вечностью, а он, Хенрик, превратится в ничто. Далеко в городе заиграл вальс. Хенрик, покачиваясь, обошел комнату по кругу, поддерживая падающего русского. Тот посмотрел на него ясными, прекрасными глазами. - То, что я сказал Гилу - правда. Я люблю тебя, Хенрик Хансен. И буду любить вечность. Это был их первый и единственный поцелуй. Иван угас за месяц. С каждым днем все бледнее, смертельно бледнее, он уже не мог выдавить из себя слова. Ему было только больно, и больше он ничего не мог почувствовать ошметком, оставшимся от его тела. Он даже не кричал - просто раскрывал глаза, когда было совсем уже невыносимо. Он все еще держал руку Хенрика, уже не видя его, и только тепло руки и удерживало его в этом мире, не давая уйти ему до конца. Хенрик знал, что руку нужно отпустить, перестать мучить Ивана, но он не мог. Бервальд успокаивал его, рассказывая о каком-то Тино, но какое ему было дело - умирал Иван. Уходил. Навсегда. Навеки. Бервальду удалось увести его от постели Ивана на одну ночь, 26 декабря. А он и не заметил, как прошло Рождество. Иван Брагинский. 16 лет. Дата смерти: ночь с 26 на 27 декабря. Диагноз: рак. Причина смерти: остановка сердца. Не дожил до семнадцати лет четыре дня. Россия. 27 декабря с небес в Южной Америке валил густой, рассыпчатый снег.

***

Что самое страшное в работе врача? Самое страшное - это пробраться ночью в палату, и отключить приборы жизнедеятельности любимому человеку, которого уже не спасти. Теперь Хенрик знает, что работа онколога - это и есть клятва Гиппократа. Любой онколог знает, что любой его пациент скончается. И он должен сделать все, чтобы клятва была сдержана. «Убивай милосердно, мой друг» - гласит она между строчек, - «Ведь когда-нибудь так будут убивать тебя». Гилберт Байльшмидт скончался в Москве через полторы недели. Диагноз: язва. * - Игра слов.