Шрамы

Который день он прячется ото всех в глубине своего кабинета. Он понимает, что в самом деле прячется лишь от себя самого – с его вечной маской не произошло ничего экстраординарного, на что бы мог указать кто-либо извне. Впрочем, назвать это маской можно лишь в какой-то степени – ведь она есть неотделимая часть его сути, движимая словно по переключателю, рычажку, который сдвигается, едва он садится в машину, чтобы отправиться на работу. Нет, маска – решительно не то слово. Две личины, что умудряются не взаимоисключать друг друга, а неким, непостижимым многим, образом сосуществовать внутри черепной коробки, притом делать это весьма успешно. Он устало трет переносицу, отгоняя странную полуденную сонливость, перебирает бумаги, до рези в глазах всматривается в буквы и цифры, чтобы мозг не успевал отвлечься на то, чему он не дает даже коротким разрядом мелькнуть на коре оного. И снова не получается, не выходит – рука сжимается в кулак, но тут же бессильно расслабляется. Несколько секунд он смотрит на чуть приоткрытую ладонь, которую освещают просачивающиеся сквозь пальцы лучи осеннего солнца, затем, уже без нервозности, снова сжимает кулак, размеренно, медленно, и, чуть опершись им на стол, поднимается с кресла. Когда он проходит через основной зал, ему кажется, что он физически чувствует на себе несколько обеспокоенных взглядов, но ловит лишь один из них. Однако Росси лишь едва заметно кивает ему – все в порядке, никаких вопросов не будет, не будет усилий влезть в душу, даже в целях попытаться что-то там поврачевать. На это Аарон только сдвигает брови еще ближе к переносице, и оба знают, что поняли друг друга. После уборной он долго стоит перед зеркалом, не глядя на свое отражение в амальгаме и почему-то отчаянно желая именно в этот момент расстегнуть рубашку и взглянуть на шрамы, уродливыми отметинами испятнавшие его широкую грудь. Но лишь проводит буквально кончиками пальцев по хлопку, что уже дает возможность почувствовать под ней плавные бугры былых страданий. Нет, он не хочет называть то, что произошло, что ощутил в те моменты, страданиями. Боль, какая-то вялая злоба от невозможности сделать хоть что-то, чтобы остановить происходящее. Тогда пришел страх, безотчетный и леденящий, парализующий каждый нерв. Сейчас он не мог бы точно сказать, испытывал ли когда-либо нечто, хотя бы отдаленно схожее с тем щемящим чувством. Каждый раз, когда по долгу своей работы он находился на грани, когда дуло пистолета смотрело ему в лицо, когда удавка рывком стягивала шею – кажется, никогда в жизни этот край не казался настолько неизбежным. Будто висишь над пропастью, а пальцы неумолимо скользят по острой наледи. Понимание того, что он профайлер, умеющий максимально качественно выполнять свою работу, сдвинулось куда-то в дальний угол, все помыслы и расчеты поведения Потрошителя стали словно прозрачными, не имеющими значения. «Молчи, - шепчет Фойет. – Ты потерял много крови, и тебе сейчас нужен кислород. Знаешь, насколько тщательно надо изучить человеческое тело, чтобы не раз порезать себя и не умереть? Не буду хвастаться, но я вроде как эксперт.» Он чувствует, как нож вырывается из его тела, и издает на это лишь едва слышимый горловой звук. Фойет поднимается, оставив орудие пытки тускло поблескивать на окровавленной рубашке Аарона. «Хочешь посмотреть на мои шрамы?» Краем глаза он видит, как мужчина включает настольную лампу и стягивает с себя водолазку. В голове крутится что-то вроде «когда организму не хватает кислорода, возникает ощущение близкой смерти», но чувствует только боль, тепло крови, и – совсем немного – небольшую тяжесть металла на своей груди. Пока он пытается контролировать свое дыхание, Фойет переступает его одной ногой и раскидывает руки в стороны на манер распятого. Шрамы уже давно посветлели, но они явно выделяются на его бледной коже. «Ну как? Нравится? – Присев, Фойет наклоняется к его лицу. – У тебя будут такие же.» «Моя команда…» - Аарон начинает, уже не особо соображая, какой аргумент хотел привести секунду назад, но по глазам Фойета видит, что тот прекрасно его понял. «Твоя команда не поймала меня, пока я сам этого не захотел. А ты уже не главный. Так что не глупи, расслабься – тогда лезвие войдет легче.» В этот раз он вынимает нож совсем медленно, словно пытается сделать это осторожно, но острый край задевает кромку раны. Однако, Аарон не позволяет сорваться с губ стону, хотя и чувствует, как его рука заметно дрогнула. «Самое сложное – не вырубиться от боли…» - Хотч? Наваждение исчезает, и он поворачивается на звук голоса, пытаясь избавиться от ощущения, что лезвие до сих пор наполовину погружено в его плоть. В дверях стоит Морган, и Аарон понимает, что парня взволновал его бледный вид, как он сам может мельком отметить в зеркале. И не менее ясно, что пришел он сюда далеко не по нужде – хотя и напустил на себя серьезность дальше некуда, в глазах читается беспокойство. Аарон машинально, даже, вероятно, слишком резковато, убирает руку от груди и едва поднимает брови, приглашая наконец сказать, что ему вдруг потребовалось от него. - Ты в порядке? – начинает тот, но осекается и добавляет. – Джей Джей принесла бумаги с делом. - Хорошо, - бросает Хотч, затем открывает кран, быстро ополаскивает лицо и выходит. Пока он идет мимо своей команды, запрещает себе даже думать о том, что за черт дернул его вновь переживать в голове этот кошмар. Заходя в кабинет, он делает для себя не особо убедительный вывод, что виной всему этот тихий тянущийся как патока день. Редкий день, когда всё – как назло, в этот раз – не наваливается сразу и кучей, не загружает мысли настолько, чтобы отгородиться от прошлого. Джей Джей догоняет его уже в кабинете, и передает ему стопку бумаг, попутно разъясняя суть, на что он кивает и пытается вникнуть в суть. Очередной психопат сбежал от полиции – и он с радостью чувствует, как все, что его тревожило несколько минут назад, уходит куда-то в самый низ по списку приоритетности. Вечером он собирает документы в папку – долг выполнен, работа окончена. Некоторое время он сидит в кресле, слушая, как последней собирается Джей Джей. Дождавшись, как хлопнет дверь, он встает и его руки словно сами начинают расстегивать рубашку, перед этим даже не ослабив галстук. Он едва морщится, увидев чуть вспухшие красные следы на прессе и низу грудной клетки, и задумчиво проводит по одному из них пальцем. Потом касается едва заметных полосок от швов. «У тебя будут такие же.» Конечно, Фойет немного приукрасил – он не стал вспарывать ему живот, как себе: ровной линией от яремной впадины почти до самого паха. Но и те, что есть, вполне ему под стать. «Я знаю, что профайлеры считают удары ножом заменой половому акту. Что только какой-нибудь импотент воспользуется ножом.» Аарон морщится и прикрывает глаза, кое-как наощупь застегивая пуговицы. Лицо Потрошителя моментально всплывает в памяти. «Ты же так считаешь, Аарон Хотчнер? Может, это изменит твои взгляды на профайл…» И лезвие вновь входит в его торс, резко, болезненно, задевая одну из уже нанесенных до этого ран. Аарон сдавленно хрипит. Зрение уже теряет четкость, но он удивлен, почему до сих пор находится в сознании. «Чувствуешь?» То-что-нельзя-вспоминать. То, что нужно загнать в самую отдаленную часть сознания, да там и похоронить к чертям собачьим. Фойет лежит на нем почти плашмя, и Хотч чувствует твердость там, где он касается его своим пахом. Он отчаянно хочет оттолкнуть его, но силы уже давно полностью иссякли, с тем, как выходила из него кровь. Он хочет что-то сказать, но только захлебывается кашлем. Почему во рту нет привкуса крови? Щелчок ремня и вжиканье молнии на секунду приводят его в чувство, он уже понял, что сейчас должно произойти, и только надеется, что успеет потерять сознание – маловероятно, что Фойет помимо основного своего занятия увлекается некрофилией или чем-то вроде того. Аарон прикрывает глаза, в жалкой попытке помочь организму отключиться, но Фойет чуть поворачивает нож, вызвав этим у своей жертвы еще один хриплый стон. «Не-ет, мы так не договаривались, открой глаза, давай, давай, - Он грубо треплет его по щеке. – Это же главная часть.» Ноги онемели, но он чувствует, как брюки скользят по ним, ненамного – только обнажают бедра. И тут Фойет переворачивает его, даже странно, что так легко для его комплекции. Замирает на несколько секунд, едва касаясь руками бедер Аарона, и, наконец, бесцеремонно и болезненно врывается в него. Аарон впивается ногтями в ворс ковра, едва ли не обдирая об него пальцы, и отчаянно заставляя себя не издавать ни единого стона боли. Надо сказать, что в подобном положении ему это весьма неплохо удается, однако, он явственно понимает своим вдруг прояснившимся сознанием, что те вскрики, что он все же не может сдержать, как амброзия услаждают эго садиста. Толчок, еще толчок: он не помнит, сколько это продолжалось - пять минут, десять? – кончил ли Фойет, как он поднялся с него, и что происходило дальше. Может, ему просто надоело измываться над беспомощным телом, может, его разрядка наступила как раз тогда, когда Аарон, уже теряя сознание от потери крови, издал последний стон. Но, вероятно, что Фойет убрал все следы насилия с его уже бывшего в полной отключке тела, потому как уже позднее – в больнице – врач не обмолвился даже словом о чем-то подобном. Хотч чувствует, что его кулаки сжались до побелевших костяшек. Шрамы – вот что будет раз за разом напоминать о той ночи. Потрошителю могло хватить и этого, достаточное унижение, чтобы запомнить его на всю жизнь. Однако он решил пойти дальше, разыскать Хейли, прекрасно понимая, что этим он добьет его до конца. Потому что это наложит не просто чувство униженности, но приправит его нескончаемым ощущением вины. Как во сне, он направляется к двери, выходит из офиса, дальше по коридору – на улицу, садится в машину и некоторое время сидит в каком-то оцепенении. И вспоминает нечто важное, что осталось, что своим крошечным – но таким ярким – огоньком вдруг освещает его мысли. Лицо Фойета, все время стоящее перед его глазами, превращается в посмертную маску, и Аарон вспоминает слова Росси – шрамы должны лишь напоминать, где мы были, но не заставлять оставаться на одном месте. Он заводит машину, стряхивая остатки оцепенения. Буквально через двадцать минут он уже возле своего дома. Десять вечера, но там все еще горит свет. Открывается дверь, и няня не может удержать своего подопечного – мальчишка со всех ног бежит к машине. Аарон едва успевает выйти, как сын бросается ему в объятья. - Почему ты еще не спишь? – с шутливым укором спрашивает он у мальчика, гладя его по волосам. Тот счастливо смотрит на отца, и видит на его лице улыбку. - Я скучал без тебя, - и обнимает его еще крепче. Так проходит еще один день.