November Rain

      Я не спала. Даже не пыталась.       Просто вошла в квартиру, сбросила туфли, которые казались теперь чужими, сняла платье, ставшее символом поражения, и осталась стоять в одном лифчике посреди комнаты. Казалось, если я шевельнусь хоть на сантиметр, меня разорвёт на части. Грудная клетка сжималась так сильно, что не хватало воздуха, а внутри нарастала бесконечная, удушливая паника, пробирающая до самых костей. Я вцепилась в край стола, чтобы удержаться, закрыла глаза и вдохнула, пытаясь вспомнить, как вообще дышать.       Но получалось только хуже.       В голову тут же вернулось лицо Блэйка. Его спокойные глаза, уверенный голос и фраза, которая не выходила у меня из головы: «Он всё ещё не расплатился».       Я резко набрала воздуха в лёгкие и чуть не задохнулась от слёз, которые подступили к горлу. Перед глазами сразу встало лицо Ника. Доброе, открытое, такое надёжное. И от этого стало больнее, ещё сильнее и невыносимее. Почему именно он? Почему именно сейчас? Как ты мог мне не сказать, Ник?       Я схватила телефон, пальцы дрожали так сильно, что я едва могла попадать по клавишам. С бешеной скоростью набрала сообщение:       «Какого хрена?! Почему ты не сказал во что вляпался? Я ненавижу тебя за это молчание!»       Остановилась, тяжело дыша, перечитала и стёрла, потому что внутри снова поднялась липкая волна страха.       Я снова начала набирать, практически крича про себя каждое слово:       «Ты не имел права решать всё за меня! Мы либо друзья и всем делимся, либо…»       Но снова стёрла, потому что понимала: если я это отправлю, если он поймёт, если узнает, что я в курсе, он пойдёт против Блэйка. И всё закончится катастрофой.       Я решила уйти из квартиры, не в силах там больше находиться. Пошла на улицу в том, что попалось под руку, не обращая внимания на холод, на темноту, на пустоту улиц. Я шла, пытаясь уйти от себя, от этого страха, который парализовал каждое движение и не давал ни секунды покоя. Хотелось закричать, заплакать, упасть прямо на асфальт. Но я только сжимала руки в кулаки и шла быстрее. Мне хотелось идти куда глаза глядят, но ноги сами привели меня сюда.       Я стояла на тротуаре, чуть поодаль от его дома, прижавшись плечом к знакомому столбу, как когда-то в подростковом возрасте, когда всё было проще: зайти, закатить глаза, усесться на диван и заорать с кухни, что в холодильнике опять пусто. Теперь — стояла, будто перед чужой дверью. Как будто за этими окнами жил не он.       Я пыталась понять, как всё это вообще стало возможным. Как Ник, мой Ник… Мог докатиться до такого. Он ведь всегда был из тех, кто держится, кто всё тянет, кто не допускает даже мысли, что может не справиться. Он же получил этот чёртов грант на учёбу. Он был достоин получать это образование бесплатно. У него было всё — голова, усидчивость, чёткий маршрут от зачёта к диплому.       Так что же пошло не так?       Ответ пришёл неожиданно, как холодная капля на разгорячённую кожу.       Я вспомнила тот вечер. Когда я без предупреждения зашла к нему, полная какой-то ерунды, которую срочно хотела рассказать. И застала там того самого мужчину, Блэйка. Тогда я не поняла. Просто почувствовала, что что-то не так. А теперь всё начало складываться.       Пару месяцев до того вечера. Именно тогда умерли его родители. Отец Ника был строителем и погиб на смене, когда внезапно обрушились леса, чёртов несчастный случай.       Мать узнала о случившемся по телефону, одна, в тишине своей кухни, где всегда ждала его с работы. У неё случился сердечный приступ, и она так и не успела никому позвонить, будто не захотела бороться за жизнь, в которой его больше не было. Ник редко говорил об этом вслух, но я знала: он считал, что она умерла не от боли, а от невозможности жить без него.       Я помню это время слишком хорошо. Помню, как ходила к нему: в больницу, в квартиру, на крыльцо, куда угодно. Как приносила еду, молчала рядом, писала каждый день. Я не знала, чем можно вытащить человека, у которого отняли сразу обоих. Но старалась быть. Просто быть рядом.       Тогда же, единственный раз в жизни видела как он плачет, не громко, не с отчаянием, а будто внутри что-то треснуло, и слёзы просто начали идти сами, без разрешения, без слов. Это было ночью после похорон. На моей кухне в звенящей тишине.       С тех пор я не могла забыть: в мужских слезах есть что-то особенно невыносимое, в них не крик, а тишина, которая оглушает. Они не про слабость, а про предел. И, наверное, именно поэтому пробирают до самого нутра.       Со временем он, правда, отдалялся. Замыкался. Уходил в себя так, что в какой-то момент казалось, будто его внутри больше нет. Но он всё-таки держался. По-своему. Молча. Без слов.       Но я понимала: с этой болью Ник должен был договориться сам. Не забыть, не исцелить, а научиться жить рядом с ней, как с чем-то, что никогда уже не уйдёт. И только от этого зависело, сможет ли он продолжать идти вперёд, оставаясь собой.       Потому что такая боль не проходит. Она остаётся навсегда.       Через какое-то время он начал понемногу возвращаться: медленно, осторожно, будто шагал по хрупкому льду, который трещал под каждым движением.       Однажды, почти шёпотом, сказал, что не может бросить учёбу. Что должен довести всё до конца. Он говорил, что мама с папой были безмерно горды им, когда узнали, что их сын станет врачом, и что ради них он обязан продолжать.       Они бы не захотели видеть, как он ломается. Они бы хотели, чтобы он жил и шёл дальше.       Теперь я начинаю понимать, какой ценой он тогда собирал себя обратно. Проваленные сессии. Долги. Потеря гранта. И всё это он держал в себе. И как удачно нашелся «человек со связями». Представленный кем-то, кто, наверное, просто хотел помочь.       Ник не мог знать, кем окажется этот человек на самом деле. Он явно не знал, что Блэйк связан с лейблом. Что я когда-нибудь попаду туда. Что я вообще начну петь.       Он просто выживал. Как умел. И всё равно не сказал. Не поделился. Не позвал. Не доверился.       Я стояла под окнами, кутаясь в капюшон, вдыхая сухой ночной воздух, и чувствовала, как внутри меня поднимается странное, режущее тепло.       Слишком острое для жалости. Слишком тёплое для злости. Боль. Тонкая, из тех, что не рвут, а режут медленно. Он не пустил меня тогда и мне было больно.       Но я понимала. Он спасался. Тонул и не хотел тянуть меня с собой. И я всё равно… несмотря ни на что… продолжала его любить. Не той любовью, от которой краснеют уши и сохнут ладони. А той, что про родство. Про близость. Про память о человеке, с которым ты вместе стал собой. Любовью, в которой нет романтики, но есть преданность.       Братской, упрямой, нерациональной. Любовью, в которой можно злиться. Можно не прощать. Можно молчать годами. И всё равно, помнить каждую родинку. Каждый жест. И каждый свет в окне.       Я развернулась и пошла прочь, не позволяя себе обернуться. Потому что если я сейчас зайду, я всё ему расскажу. А он не выдержит. Он полезет защищать. А если он полезет, то его растопчут.       А я не позволю. Ни себе, ни ему.       Именно поэтому я выбираю молчать.       Светало. Серо, безлико, почти равнодушно. Утро не начиналось, оно просто наступало, как тяжёлая плита, под которую тебя медленно загоняют. Я не помнила, сколько часов прошло. Я шла, блуждала, злилась, мерзла. Иногда плакала, иногда хохотала в голос, как псих, на которого уже всем давным-давно плевать.       Бар нашёлся сам. Или я просто свернула туда, где уже когда-то пряталась от себя. Вывеска не горела, но дверь была приоткрыта. Внутри — тишина, приглушённый свет и пара сонных силуэтов у стойки. Я села подальше, в угол, обхватив себя руками, как будто от этого можно было согреться.       — Что будете? — спросил бармен, не глядя, словно по голосу понял: спрашивать лишнего не стоит.       — Что-нибудь, чтобы не думать, — ответила я.       Он кивнул, поставил передо мной что-то янтарное, почти бесцветное в этом свете.       Первый глоток обжёг горло, но я не поморщилась. Я хотела боли. Физической. Настоящей. Такой, которая перекроет всё внутри. Крики, обрывки фраз Блэйка, образ Ника, который теперь стоял в голове, как вырезанный из бумаги, и мне казалось, что если дотронешься, то он порвётся.       В баре кто-то тихо включил музыку. Что-то старое, блюзовое. И в этой звуковой пыли я вдруг почувствовала, как замирает паника. Её место заняла усталость. Не обычная физическая или моральная, а та, что приходит, когда ты перестаёшь верить, что можно выбраться.       Рядом кто-то курил. Я вдохнула дым и эта терпкость пробрала меня до самых костей. Мужчина напротив — седой, лет сорока, в свитере с вытянутыми рукавами заметил мой взгляд, поднял бокал, без улыбки. У него были такие же глаза. Те, кто больше не удивляется. Мы не заговорили. И это было лучшее, что могло случиться этим утром.       Я хотела раствориться в алкоголе, в блюзе, в барной тряпке, в этом чужом человеке, который ничего не спросил, в чём угодно…       Потому что если бы кто-то спросил «что случилось», я бы, возможно, начала говорить. А потом бы начала кричать. А потом бы развалилась. Поэтому я просто сидела. И пила. И молчала.       Пока не вспомнила, что у меня сегодня репетиция. И пока не пришла мысль, ледяная и твёрдая, как лёд в бокале:       «Ты не можешь рухнуть. Пока кто-то другой может пострадать из-за тебя.»       Я достала телефон и набрала сообщение Клинку.       «На ужине мы обо всём договорились. Но сегодня у меня выходной. Это не обсуждается.»       Отправила. Выпила остатки. Оставила мятую купюру на барной стойке, ушла тихо, прощаться не стала.       Вернувшись домой, уже в полном изнеможении, я листала телеграм, и вдруг увидела фотографию из ресторана.       Меня накрыла новая волна паники, от которой затряслись руки. Я сидела за столом, красивая, напряженная, абсолютно чужая, а рядом пустота, которой мог оказаться только один человек. И текст:

INSIDER NEWS: кто «та самая» Алекс Рейн?

Помните аукцион на благотворительном вечере?

Кажется, ужин за 20.000 $ всё-таки состоялся.

На фото новая подопечная Клинка, певица без синглов, но уже с местом у совета директоров (возможно, даже буквально).

Имя спутника за кадром, но по нашим данным, это один из инвесторов лейбла, редко появляющийся на публике.

Кто-то называет это нетворкингом, кто-то фасттреком на вершину.

Но мы не осуждаем. Мы просто наблюдаем.

Добро пожаловать в игру, Алекс Рейн. Ты явно не из робких.

      Я пыталась осознать, что происходит.       Через десять минут телефон снова завибрировал.       Ник:       Ты видела?       (скриншот того же поста)       Я замерла, тупо глядя в экран. В груди моментально стало тесно и больно, будто кто-то медленно сжимал кулак, намеренно проверяя мою выдержку на прочность.       Если бы в этом сраном посте стояло имя тени напротив, всё бы полетело к чертям. Ник бы сразу понял. Сразу вспомнил бы тот вечер, ту гостиную, тот взгляд Блэйка и моё лицо. Он моментально сложил бы картинку в голове. И тогда никакие мои объяснения уже не помогли бы. Он бы пошёл его искать, полез бы на рожон. Подставился бы под удар, потому что он такой, он всегда защищает других. Особенно меня.       Только в этот раз было бы поздно что-то исправлять.       Но имени не было. И, скорее всего, никогда не будет. Я надеялась, что это табу, о котором все знают, но никто не осмеливается сказать вслух. Имя Блэйка не печатают без разрешения, не упоминают просто так, не трогают, даже чтобы вызвать шумиху. Оно как заноза, которую все боятся потревожить.       И именно эта надежда была моим единственным спасением. Теперь мне придётся ходить на цыпочках, постоянно оглядываясь и боясь одного-единственного слова, которое способно разрушить всё. Я ненавидела себя за то, что позволила себя втянуть в это, но другого выбора не было.       Если сейчас Ник узнает, станет хуже. Если не узнает, то я буду медленно сходить с ума от страха и тревоги, но он хотя бы останется цел. Я просто должна продержаться. Пока он не расплатится, пока не закроет этот чёртов долг. А потом… потом я просто уйду. Вычеркну       Блэйка, вычеркну лейбл, вычеркну Клинка. Возможно, даже себя.       Только сейчас надо молчать. Ради него. Даже если это молчание медленно убивает меня изнутри.

***

      На следующий день я пришла в студию раньше. Хотелось почувствовать себя снова в этой жизни, потому что предыдущие сутки будто выдернули меня из этого мира. У входа висела свежая афиша. Пока ещё не финальная — для своих. Огромный баннер, как удар по лбу:

HALLOWEEN NIGHT: One Stage. One Night. All Stars.

Guns N’ Roses

Mötley Crüe. Megadeth. Heart. Eddie Money.

И в самом конце — Alex RAIN.

      Без фото. Без аннотации. Просто имя.       Я смотрела на него и пыталась понять: это уже я? Или пока ещё не я? Клинк, как обычно, сновал мимо: бодрый, гладкий, как после десятичасового сладкого сна.       Увидев меня, кивнул:       — Скоро твоя очередь. Подготовься, разомни голос. И, Алекс…       — Что?       — Рад, что ужин прошёл как надо. Всё по плану.       Он даже не остановился.       План. Как будто всё, что я чувствую, давно заложено в его стратегии.       В коридоре я наткнулась на расписание. У каждого своё время, свои слоты, свои репетиции. Всё организовано. Всё разложено. Осталось только как-то втянуться и как-то справиться.       Из зала вышли Guns N’ Roses. Смех, запах табака и мятой кожи. Один за другим: Дафф, Иззи, Стивен, Слэш. Поздоровались нейтрально. Я кивала, как будто всё в порядке.       Последним вышел он.       Эксл.       Он прошел немного вперед и остановился рядом со мной, будто ему потребовалось усилие, чтобы вообще задержать взгляд. В его глазах не было привычной насмешки или вызова. Только усталое, почти обиженное разочарование. Будто я снова его подвела, хотя не помнила, когда успела стать кем-то, от кого он чего-то ждал.       — Ты умеешь впечатлять богатых мужчин, Алекс, — произнёс он тихо, с горькой усмешкой. — Даже я на твоём фоне как-то подешевел.       Меня словно ударило током. Захотелось заорать, схватить его за плечи, встряхнуть, объяснить, что это не так. Что я не просила этой чёртовой цены, не просила никаких аукционов, ужинов, фото. Но из меня вырвался только тихий, почти жалкий шёпот:       — Ты серьёзно?.. Ты ведь понятия не имеешь, о чём говоришь…       Он сделал шаг ещё ближе ко мне, склонил голову, внимательно, но без теплоты рассматривая моё лицо, будто искал что-то настоящее. Кажется, не нашёл.       — Ты здесь, Алекс. Значит, выбор уже сделан, — его голос был усталым и холодным одновременно. — Надеюсь, оно того стоило.       Я почувствовала, как внутри что-то рушится, сжимается, уходит в землю. Захотелось вцепиться ему в рукав, объяснить, выкрикнуть правду:       — Ты ведь даже не знаешь, с кем я была! — мой голос сорвался, стал совсем тихим, почти умоляющим. — Там… Там даже имя не написали…       Эксл коротко усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.       — После ужина с этим человеком только два пути, Алекс, — он посмотрел на меня уже почти с сожалением. — И ты явно выбрала не тот.       Сердце пропустило удар. Он знает. Откуда он знает? Ведь об этом не знает никто!       — Откуда… Ты знаешь? — выдохнула я почти беспомощно, чувствуя, как голос окончательно предаёт меня.       Он смотрел на меня ещё секунду, потом отвернулся и пошёл прочь, оставив меня стоять посреди коридора, онемевшую, жалкую и раздавленную. Такой, какой я никогда не собиралась быть.       Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри медленно закипает обида вперемешку с непониманием и злостью. Какого чёрта он вообще ко мне подошёл? С какой стати он решил, что имеет право меня судить, обвинять, подкалывать, словно мы знакомы уже сотню лет и делили друг с другом не одну бутылку виски и миллион душевных разговоров?       Неделю назад, на том проклятом аукционе, он едва вообще вспомнил моё лицо. Смотрел на меня, словно на пустое место. Словно мы вообще впервые встретились. А сейчас он ведёт себя так, будто я должна ему какие-то объяснения, будто ему есть дело до моих поступков, моей жизни и моего ужина с человеком, имя которого я даже мысленно не хочу произносить.       Что за абсурд? Что за хренова логика? Неделю назад я была для него пустотой, а теперь он вдруг решил, что имеет право вот так просто подойти и выставить меня виноватой? Будто между нами есть какая-то история, которую он, очевидно, помнит лишь тогда, когда ему это удобно.       Я сжала кулаки до боли, стараясь сдержать гнев, растерянность и подступающие слёзы. Меня разрывало от противоречий. Чего он хотел? Зачем ему это было нужно? Почему именно сейчас? Чтобы добить, растоптать окончательно, почувствовать себя лучше на моём фоне?       «Пошёл к чёрту, Эксл Роуз», — сказала я себе, чувствуя, как эта фраза становится гимном моего существования на лейбле, а в груди что-то болезненно сжимается от обиды, которую я даже не должна была испытывать.       Пошли к чёрту вы все. Вместе с вашими сраными фестивалями, песнями и ужинами.       Я никому ничего не должна объяснять. Особенно тебе.       Репетиция началась почти сразу после разговора с Экслом. Я вошла в студийный зал и встала перед микрофоном, ощущая себя не в своей тарелке. Воздух был слишком наэлектризованным, слишком тяжёлым, казалось, он давит на плечи, прижимая меня к полу.       Рядом Рэнди что-то говорил, энергично жестикулируя, объяснял мне, как двигаться, как дышать, как звучать. Но я слышала его через раз, в ушах звенело, а мысли словно разрывали голову на части.       «Ты сделала выбор, Алекс».       Голос Экслa снова и снова звучал в моей голове.       — Алекс, ты меня слышишь? — голос Рэнди наконец пробился сквозь шум в моих мыслях.       — Да, извини, — пробормотала я. — Давай ещё раз.       Музыка заиграла заново. Я начала петь, стараясь поймать нужную интонацию, двигаться так, как учил меня Рэнди. Но стоило мне закрыть глаза хотя бы на секунду, как внутри снова вспыхивал страх. Такой тёмный, удушающий, парализующий каждую мысль и движение.       Что, если Ник узнает? Что, если всё рухнет уже завтра? А вдруг уже рушится прямо сейчас?       Мой голос сорвался, я замолчала, пытаясь снова найти опору. Чувствовала, как сердце бешено колотится в груди, дыхание стало поверхностным, почти паническим. В глазах потемнело, будто зал начал сужаться до размеров маленькой, давящей клетки.       — Всё нормально? — обеспокоенно спросил Рэнди, подойдя ближе.       Я едва кивнула.       — Просто дай мне секунду, — выдохнула я. — Сейчас будет лучше.       Но лучше не становилось. С каждой секундой тревога усиливалась. Казалось, я теряю контроль, меня вот-вот накроет паника, и я не смогу больше ничего скрыть.       Я сжала микрофон, так крепко, будто он был последним якорем, способным удержать меня от падения в бездну собственных страхов. И в этот самый момент поняла: единственное, что я сейчас могу — это использовать эту боль. Спрятать её в песню. Направить страх и отчаяние в голос, в музыку, в каждое своё движение. Давай, Алекс, ты всегда была сильной и умела вытаскивать себя из любой ямы…       Музыка началась снова. Я закрыла глаза и позволила всей той боли, что накопилась внутри, прорваться наружу. Мой голос звучал теперь иначе: хрипло, надрывно, искренне, будто я рассказывала правду, которую не могла произнести вслух. Вся моя злость, обида, страх, ненависть — всё, что терзало меня всю ночь и весь этот день, выливалось через музыку, превращаясь в откровение.       Я пела так, словно больше никогда не смогу говорить, словно от этого зависела моя жизнь, моя судьба и судьбы тех, кого я отчаянно хотела защитить. И вдруг стало легче, будто я хотя бы немного отпустила тяжесть, которую носила в себе.       Когда песня закончилась, я медленно открыла глаза и увидела, что Рэнди замер в удивлении, смотря на меня широко раскрытыми глазами. Он даже забыл выключить музыку, просто стоял и смотрел.       — Алекс, — наконец произнёс он тихо, — что это было? Ты… Ты так никогда ещё не пела.       Я только молча пожала плечами. Объяснить это словами было невозможно. Я лишь чувствовала, как внутри медленно отступает паника, уступая место усталости и мало-мальскому облегчению.       Клинк стоял в дверях, внимательно наблюдая за мной. Он улыбался, как улыбаются только те, кто получил даже больше, чем рассчитывал.       — Вот это оно, Алекс. Именно это мне было нужно, — сказал он спокойно. — Ты наконец-то начинаешь звучать по-настоящему.       Он задержался на мгновение, кивнул и ушёл, не проронив больше ни слова.       Я бы и не смогла ответить, только молча опустила глаза, чувствуя, как дрожат пальцы и как по щекам тихо, едва заметно, стекают слёзы облегчения. Я понимала, что теперь у меня есть лишь один путь. Идти через эту боль, превращая её в то единственное, что я ещё могу контролировать.       Свой голос. Свою музыку. Себя.       После репетиции ноги сами понесли меня в кабинет Клинка. Кажется, я даже не сразу поняла, куда иду, пока не оказалась перед знакомой дверью. Тело словно приняло решение за меня.       Вошла без стука, сразу закрыла за собой дверь. Клинк сидел за столом, что-то увлеченно рассматривая в экране ноутбука, и даже не сразу поднял голову. На его лице отразилось лёгкое удивление, но оно быстро исчезло, спряталось за отработанным выражением вежливого ожидания.       — Алекс? Что-то случилось?       — Нам нужно поговорить. — Мой голос прозвучал резко и твёрдо, как не свой.       Он медленно отложил ноутбук, сцепил руки на столе и с натянутым спокойствием посмотрел на меня:       — Слушаю.       — Блэйк. — Я выдохнула это имя, будто выплюнула яд, но голос предательски дрогнул.       — Кто он такой? И чего от него ждать?       Клинк едва заметно помрачнел, как будто я нарушила негласное табу. Он слегка покачал головой, вздохнув:       — Алекс, иногда меньше знаешь — крепче спишь. Поверь, это именно такой случай.       — Я уже не сплю, Майкл. — Мои руки дрожали, и я спрятала их в карманы, чтобы он не заметил. — Я не спрашиваю просто так. Мне страшно. И я должна понимать, что происходит.       Клинк пристально смотрел на меня несколько секунд, будто взвешивая, насколько я готова услышать правду, потом коротко выдохнул и начал осторожно:       — Хорошо, но ты сама захотела. Алан Блэйк… Скажем так, он человек со связями. Он знает, как аккуратно расставлять фигуры на доске. Я не выбираю, какую роль играть, Алекс. Я просто выполняю задания. Организуй, договорись, сделай так, чтобы всё выглядело красиво.       — Ты.. ты на него работаешь?       — Пешки все, кто на этой доске. Просто одни это знают, а другие — пока нет, — он пожал плечами и устало откинулся в кресле.       — Но почему ты меня не предупредил? Ты же мог хотя бы намекнуть… Клинк усмехнулся грустно, иронично качнув головой:       — Предупреждать не входило в мои задачи, Алекс. Блэйк давно искал, как подойти к тебе максимально аккуратно. Я просто оказался частью его многоходовки. Если бы ты знала заранее — ты бы не пошла, отказалась. А это не устраивало никого. Ни его, ни меня.       Я сглотнула, чувствуя, как горло стягивает сухая паника.       — Да, со стороны кажется, что ужин прошёл идеально, — проговорила я тихо, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. — Что я просто очередная певичка, которая решила пробиться наверх. Но Блэйк сказал мне кое-что, что вынуждает меня оставаться здесь и двигаться так, как надо ему, а не так, как хочу я сама. Ты понимаешь? Клинк долго смотрел на меня, в его взгляде мелькнуло понимание, смешанное с сожалением.       — Понимаю, — сказал он наконец, тихо и осторожно. — И поверь, я не хочу знать лишних деталей. Чем меньше я знаю, тем безопаснее для всех. Но раз ты уже здесь, значит, выхода у тебя нет. Ты у него на крючке.       Он замолчал, снова взглянул куда-то мимо меня, а потом продолжил уже совсем тихо:       — Блэйк не просто инвестор и не просто влиятельный человек. Это паук, Алекс. Он медленно оплетает сеть вокруг каждого, кто ему интересен. И если кто-то дёргается слишком сильно, то паук кусает. Ты сейчас ровно там, где он хотел тебя видеть. Будешь делать то, чего он ждёт и тебя не тронут. Будешь бороться — всё будет иначе. Я видел оба варианта. Поверь, тебе лучше оставаться удобной.       Я стояла, едва дыша. Голова кружилась, пальцы немели, как будто кровь перестала поступать к рукам.       — И всё-таки, зачем ему это? Почему именно я?       Клинк взглянул на меня внимательно, уже почти с сочувствием:       — Я не знаю его мотивов. Но ты для него, видимо, шикарный проект. Игра, демонстрация силы. Поэтому делай свою работу, Алекс. Пой, записывай песни, выпускай синглы. Будь успешной. Тогда, возможно, всё закончится спокойно.       Я кивнула, чувствуя, как грудь наполняет горькая пустота. Спокойно уже не будет никогда.       — Спасибо, — сказала я едва слышно и развернулась к двери.       — Алекс, — окликнул он меня в последний момент, — я не злодей. Но я и не герой. Просто выполняю свои обязанности. Лучше всего будет, если ты сделаешь так же.       Я ничего не ответила, только вышла из кабинета и осторожно прикрыла за собой дверь. Остановилась в коридоре и прислонилась к стене, пытаясь вернуть дыхание и убедить себя, что всё ещё могу контролировать хоть что-то в своей жизни.       Хотя бы иллюзию свободы, хотя бы на ближайшее время.